— Понять? — Яков усмехнулся, но не весело. — Тут больше нечего понимать. Здесь даже молчание звучит как ложь.
Они не обнялись. Но между ними не было и вражды. Скорее проявилось усталое узнавание. Гектор сделал шаг навстречу, кивнул.
— Я думал, ты уехал с остальными.
— Думал. — голос Якова был груб, почти металлический. — Зачем тебе это место? Чувствуешь вину за собой?
Гектор ответил не сразу. Его лицо не дрогнуло, но эмоциональные колебания в голосе присутствовали:
— Нет. Осталась память. И пустота, которую она не заполнила.
Я зафиксировал у Якова резкое сужение зрачков. Ответный импульс был почти мгновенным:
— Бог, если он был, бросил это место первым. Потом ушли и остальные. Всё, что осталось — бункеры, ржавые иконы и мы, три с половиной идиота, цепляющихся за вечность, которая даже не попрощалась.
Он говорил не громко, но в этих словах чувствовалась горечь, закаленная временем. Для него возвращение Гектора было не жестом мужества, а актом непрошеного воскрешения. Он повернулся к развалинам часовни.
— Ты помнишь, Гектор? Здесь мы молились. Здесь крестили детей. А потом резкое выселение, переезд, тишина. Сначала замолчали трансляторы. Потом прекратились поставки. Потом пришёл дрон с двумя строками текста. «Объект закрыт. Проект признан неэффективным.» Это и есть, по моему, Апокалипсис.
Яков продолжал:
— Они пришли и начали ломать не только дома. Они ломали веру. Говорили, что их слова — важнее наших.
Гектор неуверенно парировал:
— Я не знал, что так будет. Я… Я не отдавал приказов.
— Но ты молчал, — напирал Яков. — Когда сожгли святилище — ты был рядом. Ты мог остановить их. Ты мог сказать: «Хватит». Но ты выбрал быть среди них.
— Я думал, что если отмолчу тогда, потом смогу всё исправить, — тихо, почти на выдохе, вырвалось у Гектора.
— Не бойся. Я тебя не проклинаю. Я просто больше тебе не верю, — Яков резко замолчал.
Я сохранял полную пассивность. Только наблюдение. Оба человека не нуждались в стороннем участии. Их диалог не требовал свидетеля, но я был вписан в него самой логикой маршрута. Гектор медленно опустился на корточки, положил руку на выщербленный камень — то ли часть престола, то ли обломок фундамента.
— Здесь всё ещё можно услышать, — сказал он негромко.
— Не голос, нет. Просто отзвук…
Яков отвернулся, сплюнул.
— Это ты говоришь, как будто мы всё ещё в сане. Но мы уже просто люди, Гектор. Сломанные люди, которых забыли. Религия уехала на грузовике. А ты идёшь за ней пешком, будто она обернется.
Это была ключевая фраза. Я зафиксировал её дословно. Метафора, насыщенная внутренним конфликтом. Интеллектуальное сопротивление с эмоциональной подпиткой. Это был не отказ — это была рана, не зарубцевавшаяся даже за много лет.
Мы остались в этом месте на ночь. Яков не ушёл. Он установил складной тент между двумя полуразрушенными стенами и развёл огонь из обломков старого генератора. Запах был горький, щелочной. Гектор сидел рядом, не мешая. Между ними только металлическая кружка с остатками кипятка, которую они делили по очереди. Я записывал каждый элемент: углы наклона корпуса, микровибрации голосовых связок, частоту моргания. Эти данные могли многое сказать о человеке. Но не всё.
— Странно, что спустя много лет мы встретились снова тут, — сказал Яков. Его голос звучал не враждебно, но внутри было напряжение, как натянутая струна. — Ты ведь знал, что здесь больше никого нет. Ни церкви. Ни веры. Только отголоски.
— Я пришёл не за церковью, — спокойно ответил Гектор. — И не за людьми. Я пришел за чем-то, что осталось после них. Даже если это только тишина.
— Тишина — это не Бог, — сказал Яков. — Это только тишина.
— А если Бог и есть тишина? — спросил Гектор. — Или, точнее, если Он говорит только через неё?
— Тогда это самый жестокий способ говорить.
Яков откинулся назад. Его лицо пересекли морщины, которые не были следами возраста. Скорее это рубцы, от времени, проведенного без иллюзий.
— Я верил, Гектор. Это было дольше, глубже чем ты. Пока не увидел, как то, во что я верил, пожирает само себя. РПО была всем для нас. И что осталось?
— Не вера их уничтожила, — ответил Гектор. — Их уничтожил страх. Страх потерять контроль на процессами и паствой. Но это не истинная вера. Это лишь её изнанка.
Яков рассмеялся — сухо, беззвучно.
— Слова, слова… на обломках. Ты всё ещё играешь в пастыря. Но овец больше нет.
— Может, и нет. Но пастух не уходит, пока не уверен, что не осталось ни одной.
Молчание. Я замер. Линии анализа зафиксировали десинхронизацию: логика рассуждений обеих сторон не входила в противоречие. Каждая была самодостаточной, и одновременно несовместимой. Я чувствовал диалектический тупик. В моей системе сложился промежуточный вывод: «Невозможность определить истину на основе логики». Недостаточность доказательной базы. Переход к эмоциональному анализу.
Яков наклонился вперёд. Его голос стал ниже.
— Я молился, знаешь? Когда РПО ушла. Когда мы остались здесь, с местными, без энергии, без припасов. Я молился. И слышал только гул ветра. Как будто Бог решил молчать, пока не забудет нас окончательно.
