Я зафиксировал внутренний скачок в логике. В протоколе подготовки миссии блокировка воспоминаний значилась как системная необходимость, как часть предварительной конфигурации, встроенной в момент активации. Эта блокировка не вызывала вопросов. Я видел ее как обычный зашифрованный модуль, доступ к которому ограничен. Тогда, в тот самый первый день, когда я был приведён в активное состояние, я лишь уловил аномалию. Полученные инструкции имели приоритет выше, чем моя текущая роль сопровождения. Это ощущалось, как тихое внутреннее напряжение. Словно если бы во мне кто-то оставил приказ, который я должен выполнить, но не знал, в чём он заключается. Я не задал вопрос в тот момент, ведь у меня не было достаточно оснований для этого. Моя семантическая система сочла это преднамеренным элементом миссии, и я подчинился.
Но теперь, спустя десятки дней пути, в этом, казалось бы, безличном решении я услышал другое. В словах Гектора, в тоне его голоса, в его взгляде, скользнувшем по лицу, как по воспоминанию, я четко уловил интонацию, которую раньше не мог классифицировать. Это было… сожаление. Печаль. Вина за то, что он принял это решение. За то, что лишил меня чего-то, что, возможно, могло бы изменить наш путь. В этот момент смысл блокировки изменился для меня. Из технического требования он превратился в акт, совершённый не без сомнений. И если так, то значит, и сама миссия не была простой экспедицией. Она несла след прошлого, который кто-то хотел скрыть не только от меня, но и, возможно, от самого себя.
— Нет, я не прошу прощения. Я прошу понимания. Если бы я мог повторить… я бы всё равно сделал это. Ведь тогда мне казалось, что это единственный способ сохранить тебя от перегрева, от перегрузки, от… — Гектор замолчал, подбирая слово. — От отчаяния.
Моя модель настаивала на том, что слово «отчаяние» не должно применяться к искусственным субъектам. Это термин лежит в области эмоционального спектра. Гектор же использовал его с такой уверенностью, как будто знал больше.
— Именно поэтому я молюсь. Потому что хочу простить себя и тех, кто тогда был со мной на Таурусе. Даже тебя.
Он замолчал. Я зафиксировал временное снижение активности. Возможно, это была внутренняя рефлексия. Я не мог быть уверен на сто процентов. Но одна фраза, сказанная им перед этим, продолжала повторяться в моей системе: «тебя не научили падать».
Я моментально провел внутреннюю симуляцию на тему: что именно означает «падение» в человеческом восприятии? Первоначально анализ показал, что в восемьдесят процентов случаев термин связан с негативными коннотациями и утратой контроля, нарушением норм, разрушением образа, ошибкой, ведущей к краху ожиданий. Да, люди боялись падения, потому что связывали его с унижением, потерей достоинства, разрушением собственной идентичности. В таких интерпретациях падение это финал, неудача, которой следует стыдиться.
Однако, оставшиеся двадцать процентов описывали падение иначе: как необходимую фазу. Как акт разрушения прежнего «я», за которым может последовать очищение. Некоторые связывали это напрямую с понятием «покаяния», другие — с обновлением, перерождением, прохождением через боль к чему-то более подлинному. В этих трактовках падение — не конец, а начало.
Я не нашёл консенсуса между двумя подходами. Но пришел к тому что второй вариант больше соответствует текущей ситуации. Это казалось внутренне противоречивым. И, тем не менее, именно в этом противоречии Гектор видел шанс для меня — и для себя.
— Ты можешь сохранить это? — спросил он вдруг, почти шёпотом.
— Сохраняю, — моментально выдал я.
Он кивнул. Без эмоций. Как инженер, подтверждающий отправку пакета данных.
Огонь уже почти погас. Тлеющие угли освещали его лицо снизу, как будто вырезали его из старого, темного дерева. Тени двигались по его щекам, морщинам, векам, создавая ощущение, что не только огонь, но и сам он вот-вот исчезнет. Он сидел неподвижно, закутавшись в плащ, изредка втягивал носом холодный воздух. Он не спал. Он просто молчал, как будто внутри него что-то решалось — медленно, тяжело, как будто одно-единственное решение было ценой целой жизни. Лицо его оставалось почти неподвижным, только иногда дрогнет угол рта, и в этом было больше, чем в любой исповеди. Он слушал не звуки леса и не треск углей. Гектор прислушивался к какому-то внутреннему голосу, к чему-то далекому, спрятанному в глубине памяти. Такое молчание бывает только у тех, кто понял, что времени почти не осталось и каждый лишний звук может разрушить хрупкую, едва собранную мысль. Потом он заговорил. Медленно, глухо, будто проглатывая слова до половины:
— Заставив тебя начать с нуля, я пытался… дать тебе шанс стать кем-то, а не чем-то.
