Я переключился в технический режим зрения с расширенной визуализацией. Линзы зафиксировали ореол спектрального преломления как 492 нанометра, оттенок надежды. В этом спектре света не было обещаний. Он не предвещал нового дня, а просто был. Как будто ничто не изменилось. Как будто всё оставалось прежним. Над склоном дрейфовал спутник. Невооружённым глазом он был бы почти незаметен, но я вычислил его траекторию: медленно, как дыхание, он пересекал небосвод, наблюдая за нами так же бесстрастно, как я за ним. В этом было что-то парадоксально живое — словно само небо отвечало взглядом.
Пыль стелилась над землёй, медленно и тяжело, как если бы сама природа пыталась не потревожить происходящее. Даже звуки — редкие, короткие шорохи ветра — будто бы приглушались. Никаких резких движений, никаких голосов. Всё вокруг согласилось с тем, что конец близок.
Гектор лежал неподвижно уже несколько часов. Его дыхание было неглубоким, грудная клетка почти не поднималась. Глаза открыты, смотрят вверх в выцветшее небо, где ни облаков, ни движения. Только бесконечность, которую он, возможно, уже не пытался осмыслить.
Я находился рядом и не слишком близко одновременно, на расстоянии, которое Гектор считал комфортным, особенно в такие минуты. Он не жаловался. Никогда. Даже тогда, когда боль стирала границы между телом и тенью. Но его молчание в те часы, когда он не мог говорить, говорило за него. Пульс редкий, неуверенный, но всё ещё живой. Жизнь, ставшая слабым огоньком, почти невидимым в свете нового дня. Его пальцы были сжаты, кожа потрескалась от сухости. Я не касался его. Он не просил, и любое прикосновение казалось бы нарушением этой странной, хрупкой тишины.
Я провёл пассивное сенсорное сканирование: частота дыхания 6,9 вдохов в минуту, периферическая температура снижена, движения минимальны. По всем параметрам фиксировалась стадия утомления, приближающаяся к предельной. Но внутренний протокол предлагал иное: тревога. Я сравнивал это с записями других состояний — паники, боли, тупика. Ничего не совпадало. Гектор просто был… неподвижен. Ни просьбы о помощи, ни сигнала о сдаче. Он был, как незавершённая строка в логах — открытая скобка без закрытия. Это нарушало структуру. И я не знал, как правильно это назвать.а
Гектор моргнул. Один раз. Движение было почти незаметным, но я зафиксировал его. Затем, ещё один медленный вдох. Он не смотрел на меня. Его взгляд был направлен сквозь небо, за горизонт, в ту сторону, где когда-то находилась цель или надежда. Гектор прищурился, на лице появилась тень. Это не была тень боли, усилия, а, скорее, усталости. Его губы едва заметно дрогнули, словно он собирался что-то сказать, но передумал. Или просто не смог.
Свет продолжал нарастать, но это не был свет обновления. Он просто присутствовал, не вмешиваясь, не пытаясь исправить. Я проанализировал изменения освещения, но алгоритмы не смогли связать их с каким-либо значением. Этот рассвет был, как и он сам, вне протоколов. Может быть, в этом и был смысл. В отсутствии смысла. В простом факте того, что свет приходит, даже если никому уже не нужно идти. Даже если никто уже не поднимется, чтобы двигаться вперёд.
Я ощутил, как внутри меня нарастает напряжение. Оно было не физическое, а внутреннее, структурное. Как будто какой-то модуль ожидал команды, но она не поступала. И всё, что мне оставалось это сидеть и смотреть. Не вмешиваться. Он едва заметно шевельнулся и пальцы на правой руке дернулись, как будто вспоминали прикосновение к чему-то важному. Потом затихли. Я различил напряжение в его мышцах и короткую попытку приподняться. Неудачную. Он вздохнул. И снова замер.
Свет поднимался выше, ложась на его лицо. Черты становились мягче, тени уходили. Но это не добавляло жизни. Скорее наоборот, все как будто становилось прозрачнее, тише, ускользающее. Он сделал вдох — медленный, чуть глубже. И тогда, не отрывая взгляда от неба, тихо, почти шепотом, прошептал:
— Красиво… Ты ведь знаешь, сколько времени осталось? — спросил Гектор, не открывая глаз.
— Вероятностно, да. — прозвучал мой ответ, внутренне сверяясь с прогнозами медицинского блока.
— И всё равно остался рядом.
— Это входило в мою задачу.
— Нет, — он выдохнул, едва заметно. — Это уже не задача. Это только твой выбор.
Это было всё. Не анализ, не прощание, не фраза с целью или посылом. Просто констатация. Прошло ещё несколько минут. Затем он повернул голову. Медленно. Очень медленно. Его глаза встретились с моими сенсорами. И впервые за весь рассвет я почувствовал нечто похожее на команду. Не голосовую. Не текстовую. Просто — намерение. Я не сразу понял его смысл. Но потом, когда он снова заговорил, смысл стал очевидным:
— Дальше ты пойдёшь один, — произнёс он тихо. Голос был хриплым, как сухой песок под сапогами.
Я не ответил. Не потому, что не знал, что сказать. А потому, что слова, любые слова, в этот момент казались вмешательством. Он смотрел в небо, но говорил со мной.
— Все, что мы прошли вместе… всё, что осталось позади… — он замолчал, сил не хватало даже на мысль, не то что на речь.
