Первый кадр: салон «Волги». Я за рулём, но в рваной потёртой кожаной куртке с потёртыми локтями, которую никогда в жизни не надевал. В зубах — сигарета. Дым стелется по салону, клубится, смешиваясь с пылью солнечных лучей, пробивающихся сквозь разбитое лобовое стекло, создавая призрачные узоры на обивке. Я не курю. Никогда. Но здесь, на плёнке, я делаю это с привычной, отработанной небрежностью. Рядом, на пассажирском сиденье, — Ольга. Её лицо искажено криком, рот открыт в беззвучном вопле, глаза широко распахнуты в ужасе. Я читал по губам, по напряжённым мышцам лица: «Не езжай!» Словно она знала. Словно предупреждала меня самого из другого времени.
Следующий кадр резок, как удар. Я вырываюсь из машины, рывком распахивая дверь. За спиной горит небо. Не закат, не зарево — пожар. Оранжево-чёрные, ядовитые языки пламени пожирают горизонт, подбираются к самому краю кадра, угрожая поглотить и меня, и камеру. Я никогда этого не видел. Не помнил. Но страх, исходивший от того кадра, был реальным. Осязаемым.
Я резко перемотал назад. Пальцы скользили по пластиковым кнопкам — ледяные, несмотря на жару. И вот: человек садится в «Волгу». Камера слегка дрожит, словно рука оператора дрожит от страха или предчувствия. Он поворачивается — лицо в глубокой тени под козырьком. Но я узнал черты. Свои. И чужие одновременно. Та самая татуировка координат на запястье. Та же куртка. Только взгляд… взгляд был другим. Усталым. Безнадёжным. Как будто он уже знает, чем всё кончится.
— Это… — выдохнул я, воздух застрял в горле, сжался комком под рёбрами.
— Ты, — сказала Ольга. Её голос прозвучал рядом, тихий и неизбежный, как тень, что падает от человека в полдень. Она стояла рядом, её силуэт сливался с силуэтом «Волги», словно они были частью одного целого, одного застывшего момента времени.
Внезапно, как вспышка старого неисправного кинопроектора, память выхватила другой образ. Не отсюда. Не с этой дороги. Мама. В комнате, залитой тусклым серым светом дождливого дня. Капли стучат по подоконнику, как метроном, отмеряющий время. Она сидит в старом кресле, держит в руках старую выцветшую фотографию. Картон пожелтел по краям. Я, маленький, лет семи, тянусь, пытаясь разглядеть, что там. Кто там. Она резко убирает картон за спину — жест резкий, как удар хлыста. Лицо её напряжено, в уголках глаз залегли морщинки, которых я раньше не замечал.
— Иногда надо отпустить, — говорит она, и в её голосе звучит усталость целой жизни, тяжесть, которую я тогда не мог понять.
— Что? — не понимаю я, ребёнок, обиженный на тайну, на то, что меня отстраняют.
— Всё, — вздыхает она, и взгляд её устремлён куда-то вдаль, сквозь стену, сквозь дождь. — Или кого-то.
Я тогда не понял. Слова повисли в воздухе, непонятные, как иероглифы. Но сейчас, глядя на себя — водителя в чужой куртке, на призрачную фигуру в плёнке, на застывшее в зеркале старое лицо, — понял. Горько и ясно, как полынь. Я никогда не отпускал. Ни отца, исчезнувшего в дымке девяностых, оставившего лишь запах дорогого одеколона и пустое место за столом. Ни себя того, юного и наивного, верившего, что дорога ведёт куда-то, а не просто уходит из ниоткуда в никуда. Ни Аню, её смех, её красное платье, оставившее лишь запах мокрого асфальта и этот проклятый красный зонт. Я держался за обрывки, за тени, за «что, если бы…», за дороги, не свернувшие туда, куда нужно. Я цеплялся за прошлое, как утопающий за соломинку, не понимая, что оно тянет меня на дно.
Я был монтажом из обрывков — воспоминаний, страхов, неудавшихся дублей, склеенных в нечто, лишь отдалённо напоминающее человека. Коллажом, который начал распадаться по швам здесь, в этом поле, у этой машины, под этим безжалостным солнцем. Каждый шов, каждая склейка ныла и болела, как старая рана.
Я нажал паузу. Механический щелчок прозвучал особенно громко в звенящей тишине. На экране замер последний кадр — лицо в зеркале заднего вида. Моё. Но старше. Годы, которых я не прожил, оставили на нём свои следы: глубокие морщины у рта, тёмные круги под глазами, впадины на щеках. Уставшее. С глазами, в которых плещется бездна, знакомая до тошноты. Глаза того, кто видел слишком много концов, которые никогда не наступали. Кто видел, как горит небо.
Сердце колотилось, как пойманная птица в клетке из рёбер. Каждое сокращение отдавалось болью в висках. Я перемотал на самый конец плёнки. Пластик скрипел под пальцами. Экран мигнул, погас на долю секунды, погрузившись в кромешную темноту. В этой черноте вспыхнула надпись, выжженная белым, нестерпимо ярким огнём:
КОНЕЦ — ЭТО НАЧАЛО.
И снова — видео. Только один статичный кадр. Я сижу перед камерой, на фоне того же самого выжженного поля. Ветер треплет мои волосы. Говорю, губы шевелятся, я вижу это, но звука нет. Ни единого шороха. Только немая мольба или проклятие, застывшее на моём лице. Я смотрю в объектив, и в моих глазах — тот же ужас, что и у Ольги на первом кадре.