— Говори всё, — вытер я рот, где стоял металлический привкус. — Кто ты. Что было с отцом. Почему мой почерк там, где его не могло быть. Почему вода стала бензином, а фото — монтаж из преисподней.
— Если начну говорить, — тихо ответила она, — они услышат.
— Кто «они»?
— «Они» — это когда ты не успел, — сказала Ольга. — Когда выбор не сделан. Когда кадр завис.
— Отлично, — фыркнул я. — Значит, нас преследует недомонтаж и плохой режиссёр.
Конверт дрожал на коленях. На клапане проступили буквы: НЕ ОТКРЫВАЙ. Я усмехнулся и перевернул его. С обратной стороны светилось новое: ПОЗДНО.
— Ты знала про дату? — спросил я. — Про похороны? Про пропуск?
— Я не знала, — прошептала она. — Я каждый раз это помню впервые.
— Прекрасно, — буркнул я. — У нас тут «День сурка», только вместо будильника — 23.09.93.
Радио ожило: «Сектор 12. Допуск № 3. Попытка синхронизации. Оператор — Оле…» — слово растворилось в тишине.
— Ты была оператором? — я вскинулся. — На «Зеркале»?
— Была. И не была.
Она повернулась ко мне — глаза зелёные, почти чёрные.
— Марк, в ту ночь ты сам сказал: «Если забуду — не говори. Если вспомню — не мешай».
Вкус бензина стал сильнее. Перед глазами вспыхнул коридор, белый свет, металлическая арка, запах озона. Чей-то смех рядом.
— Чем тогда всё закончилось?
— Ничем. Поэтому мы здесь.
Я снова достал фотографию. На сей раз поверхность вела себя, как жидкая: в середине зашевелилось пятно, сложилось в кадр. Пустое поле сменилось дорогой. Я узнал колею, этот облезлый километровый столб — 93. На обочине стояла «Волга». У руля — мужчина в плаще. Он поднял голову, и сердце у меня сжалось в кулак: мои черты, но старше, выжженные ветром и чем-то похуже ветра. Мужчина улыбнулся — ровно той улыбкой, из которой вытаскивают зубы. И прошептал — я видел движение губ, хотя фото было немым:
Я выглянул в окно. Там, метрах в тридцати, темнела телефонная будка с выбитым стеклом — точь-в-точь, как на старой заправке. Я ждал, что плоть реальности дёрнется и на место сядет глюк, но будка не исчезла. Она просто стояла, как пунктир между «можно» и «нельзя».
— Чего он там забыл? — пробормотал я. — Кроме здравого смысла.
— Ты, — ответила Ольга. — Забыл себя.
Я повернул ключ. Мотор отозвался с пол-оборота — покладисто, как будто в нём поселился новый, очень дисциплинированный гном. Фары полоснули по будке. На стекле проступил круг, жирный, маркерный. Внутри — один-единственный ноль. Тот самый, кровяной шрифт из «Прогресса».
— Едем, — сказал я. — Пока «они» листают наш сценарий.
— Не смотри в зеркало, — без интонации произнесла Ольга. — И не считай столбы.
— Понял, — кивнул я. — Считать — вообще не моя сильная сторона.
Мы мягко выехали на трассу. Дождь будто выключили, звук в салоне стал блеклым, ватным. Я поймал себя на том, что слежу за её грудной клеткой — поднимается ли. Не поднималась. Стоило мне моргнуть — и привычный вздох возвращался, как синхрон в плохом эфире.
— Если я открою конверт до конца, — сказал я, — всё станет хуже, да?
— Станет
— А расплывчатость — спасает?
— Иногда.
Я сунул конверт в бардачок. Тот щёлкнул, как сейф. Сразу же из динамика донёсся мой собственный голос — с тем легкомысленным хрипотцой, которую я терпеть не мог слышать на монтаже:
— Забавно, — сказал я. — Получается, я сам себе почтальон Печкин из ада.
— Не из ада, — Ольга покачала головой. — Из «между».
На стекле со стороны пассажира, изнутри, выступил иней — тонкий, ветвистый, как нервные окончания на учебном плакате. Ветви сложились в слово: ЖДИ. Я провёл по нему пальцами, и мороз рассыпался, словно пепел.
— Ненавижу инструкции без руководства пользователя, — буркнул я.
Свет фар впился в туман. Дорога стала однотонной, как белый лист. В такие моменты мозг сам рисует на нём всё, что боится увидеть. Мне привиделся красный зонт — точка, пляшущее пятно впереди. Я отогнал картинку, почти физически.
— Марк, — сказала Ольга внезапно. — Если ты уснёшь — не выходи. Не открывай дверь. И если увидишь себя — не подходи.
— Наконец-то понятная инструкция, — улыбнулся я уголком губ. — Думаешь, клон не оценит объятия?
— Он будет очень убедителен, — ответила она. — Ты — всегда убедителен для себя.
На секунду я захотел ей верить полностью — без вопросов, без иронии. Но привычка подсовывать сомнение, как клин под дверь, пересилила.
— И всё же, — спросил я после паузы, — зачем мне это письмо? Кто его действительно написал?
— Тот, кто всегда пишет, — мягко сказала Ольга. — Тот, кто боится, что забудет.
— То есть я.
— То есть ты.
Мы ехали, и цифры на приборке мигали, как рождественская гирлянда психа: 23:09 → 19:93 → 09:23. Я перестал пытаться придавать этому смысл. Смысл здесь был топливом — чем больше его, тем жарче горит петля.