Усталость навалилась, как мокрое одеяло после стиралки. Веки стали тяжёлыми, дорога — гипнотической. Фары встречной «Волги» распластались в молоке и исчезли, как рыбьи кости в белом супе. Я отвёл взгляд, чтобы не провалиться.
— Не спи, — сказала Ольга. — Ещё нет.
— А когда можно?
— Когда поймёшь, где просыпаться.
— Спойлеров не будет?
— Только один, — она посмотрела прямо перед собой, туда, где мир делался гуще. — Ты сам попросил меня молчать.
Слова легли, как печать. Снаружи темнота стала плотнее, и мотор вдруг кашлянул, сбившись с ритма. Я тронул газ — педаль ушла в пол, как в губку. На секунду показалось, что мы стоим, хотя спидометр показывал движение.
Радио шевельнулось последним усилием и выдало шёпот, очень близкий, будто говорящий сидел между нашими креслами:
Бардачок щёлкнул сам. Конверт лежал сверху — ровный, аккуратный, как только что запечатанный. На клапане, под слоем типографской пыли, трепетало новое: ПРОСНИСЬ.
— Видишь? — сказала Ольга. — Мы подошли к краю.
— К какому именно?
— К тому, где ты решаешь, кто из нас двоих сегодня настоящий.
Я втянул воздух, будто его стало меньше. Мир снаружи сгладился до единственного тона, и этот тон зазвенел в ушах. Я понял, что миг моргнуть и миг провалиться — одно и то же.
— Хорошо, — сказал я. — Тогда держись крепче. Если я усну — это будет специально.
— Не забудь главное, — прошептала она.
— Не выходить. Не подходить. И… не включать камеру?
Она кивнула.
Я положил ладонь на конверт — тот был холодным, как зеркало. И в этот холод легла ладонь Ольги — ледяная, но вдруг живее всего на свете.
— Ты сам попросил меня не говорить, — повторила она уже совсем тихо. — Я просто исполняю.
Глаза закрылись ненадолго — как мигает лампочка перед тем, как перегореть. Когда я их открыл, дорога стала ровной белой полосой, как постельный простынь: чистый, без единой складки, зовущий лечь.
Я моргнул ещё раз — и понял, что следующая сцена начнёт сниматься без моего участия.
Мир погас не сразу, а будто отдался эхом — как лампочки в подъезде, когда кто-то играет с рубильником. В глазах плыло молоко, внутри гудела пустота, и только руль под ладонями ещё держал меня в реальности.
— Ты спишь, — сказал кто-то рядом.
Голос был мой.
Я дёрнулся, повернулся — на пассажирском сиденье сидел я сам. Такой же, только чуть моложе, чуть наглее. Сигарета «Ява» в зубах, улыбка кривая, глаза уставшие, но весёлые. Он выглядел, как я на старых кассетах: студент, хулиган, вечно в погоне за кадром.
— Вот и встретились, — сказал «я». — Давненько, братец.
Я сглотнул и обернулся к Ольге. Она не исчезла — сидела на своём месте. Но её лицо было закрыто вуалью тумана, как будто я смотрел на неё сквозь матовое стекло.
— Что это значит? — спросил я. — Почему нас трое?
— Потому что ты делишься, — ответил «я». — Каждый раз, когда не выбираешь. Каждый раз, когда оставляешь «а что если». Вот и плодятся версии.
Он щёлкнул зажигалкой. Огонь вспыхнул — и я заметил, что пламя двигается назад, в сторону фитиля, как будто горение идёт в обратную сторону.
— Ты врёшь, — сказал я. — Я никогда не был таким.
— Серьёзно? — он выпустил дым. — У тебя есть кассета. Перемотай и убедись.
Я машинально потянулся к бардачку. Конверт там дрожал, будто внутри кто-то пытался выбраться наружу. Я дёрнул руку назад.
— Не слушай, — тихо сказала Ольга. — Это ловушка.
— Ловушка? — я рассмеялся нервно. — Да вокруг одни ловушки.
— Но не все они для тебя, — её голос дрогнул, но я почувствовал в нём странную уверенность.
Тем временем мой «двойник» ткнул пальцем в дорогу.
— Видишь будку? — спросил он. — Там ответ.
Я снова увидел телефонную будку на обочине. Теперь она горела изнутри мягким зелёным светом, словно аквариум. Внутри что-то шевелилось.
— Не подходи, — повторила Ольга. — Марк, слышишь? Не делай этого.
Но моё второе «я» уже открыл дверь машины и вышел наружу. Его шаги были беззвучными, как у киноплёнки без звука. Он шёл уверенно, как будто давно ждал этой сцены.
Я хотел остановить его, но ноги не слушались. Пальцы вцепились в руль, словно кто-то прибил их к коже.
— Если он дотронется… — начала Ольга.
И в этот момент будка вспыхнула ярким светом.
Я зажмурился. Когда открыл глаза — рядом снова сидел я. Но уже другой. Старше. С морщинами, с пустыми глазами. Тот самый, что смотрел из зеркала.
— Зря не открыл, — сказал он сипло. — Теперь мы будем повторять.
Его рука легла мне на плечо. Лёд. Яркий, кусачий холод пробрал до костей.
— Отпусти! — я рванулся, но он только сильнее сжал.
— Ты же хотел проснуться? — его улыбка была мёртвой. — Так проснись.
В этот момент радио ожило. Зашипело, затрещало — и вдруг включилось что-то знакомое. Голос диктора, хриплый, советский:
Я застыл. Это было прямое включение из прошлого.
— Что значит «нет»? — прошептал я. — Меня же похоронили. На фото — гроб!