Я перевернул его. На обороте — координаты, выведенные чётким, знакомым почерком:59.9341, 30.3351И дата — сегодняшняя. Сегодняшняя!
Шёпот вернулся. В наушниках, которых на мне не было. Прямо в мозг: —
Я выдрал батарею. Пластик хрустнул под пальцами. Звук оборвался резко. Тишина стала оглушительной.
Я поднял глаза — и понял. Двери не было. На её месте — стена. Гладкая, холодная. Заклеенная облезлыми афишами 90-х: Пугачёва в блестящем платье, Цой с задумчивым взглядом, реклама «Пепси» с улыбающейся девочкой. Бумага облупилась по краям, но выглядела… свежей. Будто её только что наклеили поверх старых слоёв. Запах типографской краски смешался с запахом тлена.
Я выдохнул. Попытался улыбнуться. Получилось криво, как гримаса. Это будет странная, жуткая, незабываемая серия. Если я из неё выйду. Если это не ловушка, из которой выхода нет.
Позади скрипнул холодильник. Дверца приоткрылась сама. Холодный воздух скользнул по коже, как ледяные пальцы мертвеца. Запах плесени и застоявшегося холода ударил в ноздри.
На верхней полке, среди пустых бутылок и пакетов с просроченными продуктами, лежала кассета VHS. Без надписи. Просто чёрный прямоугольник пластика. Но я
Как
Я сунул билет во внутренний карман куртки, чувствуя, как он жжёт ткань. Протянул дрожащую руку к кассете. Пальцы почти коснулись холодного пластика.
И в этот момент за стеной, за новой фальшивой стеной, заиграл патефон. «Калинка». Знакомая, весёлая мелодия звучала здесь, в этом мёртвом месте, как похоронный марш. Как на тех похоронах. Похоронах отца. Мелодия, которая когда-то означала жизнь, теперь звучала как реквием по всему живому. И я понял, что это не просто музыка. Это приглашение. Или приговор.
Трасса М-10 тянулась в серую бесконечность, как заевшая магнитофонная лента с одной и той же навязчивой песней. После «Привала-93» я надеялся хотя бы на день передышки — день, чтобы переварить увиденное, попытаться осмыслить билет в кармане, жгущий кожу, как раскаленный уголь. Но вселенная, как всегда, ответила своим привычным, издевательским «Ага, щас». Дождь хлестал по лобовому стеклу, превращая мир в грязную, размазанную акварель. Разметка то появлялась, как бледная нить жизни, то исчезала, будто её рисовали пьяные дорожники в перерывах между бутылкой. Уже третий час мотор моей «девятки» постукивал в такт мыслям, кружившимся в голове как осенние листья: отец, его исчезновение, зеркало в «Привале», где мое лицо расплывалось, как мокрая краска, и этот проклятый билет. Москва-Ленинград. 23.09.1993. Дата его исчезновения. Совпадение? Слишком уж удобное. Слишком уж жуткое.
И тогда я увидел её.
Сначала это было лишь пятном на фоне серой обочины, размытой дождем. Но по мере приближения пятно обретало форму. Рыжеволосая, в ветровке цвета мокрого асфальта, с потрёпанным рюкзаком, висевшим на плече как чужая ноша. Она шагала по обочине слишком легко — не шла, а лишь
Я сбросил скорость, стараясь не забуксовать на размокшей обочине. Окно со скрипом, похожим на стон старика, опустилось, впустив в салон влажный, густой коктейль запахов: хвои, бензина, озона от проводов и чего-то еще, неуловимого, древнего, как сама трасса. — Подбросить? — крикнул я сквозь шум дождя, стараясь перекрыть его барабанящую какофонию.
Она повернулась. Не резко, а плавно, как будто ее тело не подчинялось законам инерции. Бледное лицо, почти лунное, было усыпано веснушками, похожими на крапинки грязи. Зелёные глаза — не яркие, сочные, а будто припудренные пеплом, потускневшие. В них не читалось ни страха, ни надежды, ни даже обычного человеческого любопытства. Только… ожидание. Глубокое, терпеливое, как у существа, которое ждет веками. — Если в сторону Питера — то да, — ответила она тоном, каким говорят о давно назначенной встрече, о которой все договорились молча. Голос был ровным, лишенным всяких эмоциональных перепадов, как голос диктора на радио.