— Где? — она оживилась и явно была рада смене темы. — Расскажи, Валя, интересно ведь!
— Это государственная тайна, — сообщил я, делая строгое лицо. — Ты в список допущенных к ней лиц не входишь. Вот выйдешь за меня замуж, тогда я еще подумаю, рассказывать тебе обо всем или нет.
— Нечестно! — она наклонилась и ласково укусила меня за шею. — Крови жажду! Ты меня шантажируешь, Гурский!
Нет, все-таки такие женщины — редкость. Через мгновение я уже забыл обо всех своих тревогах, о разговоре с генералом, обо всех хлопотах последнего дня, когда мне приходилось делать все, чтобы информация о причинах исчезновения марсиан и причастных к нему лицах не стала достоянием, как говорится, широкой общественности, мать ее в медном тазу с молотком и зубилом!
Во второй половине дня я зашел в хозяйственный магазин.
Магомбет сидел на телефоне и с кем-то переговаривался на гортанном аварском языке. Завидев меня, он приветственно поднял руку.
Я сел в кресло и подождал, когда он закончит разговор.
— Встретился? — поинтересовался я.
— Ты все угадал, — сказал Магомбет. — Они сейчас у меня на складе сидят. Будешь с ними разговаривать?
— Не о чем мне с ними говорить, — устало сказал я. — Идиоты. Разве можно так подставлять окружающих тебя людей?
— Они не подумали, — вздохнул Магомбет. — Опыта нет. Не думают, чем все обернется. Ничего, ничего, посидят в лагере подготовки, наберутся ума, тогда и в мир выпустим. Сегодня их заберут. Я уже позвонил. Извини, что через твою голову, брат.
— Спасибо тебе, — сказал я искренне.
— За что, брат? — удивился Магомбет. — Одно дело делаем!
Последним в этот день я посетил Никона.
Анатолий Сергеевич сидел в кабинете и смотрел телевизор.
Выступал некто дородный, комплекцией даже напоминающий чем-то марсианина, одетого в земной костюм.
— Отбросьте предрассудки, — жирным поставленным голосом говорил он. — Соберите в себе все доброе и посмотрите: Господь создал марсиан, как создал Землю и человека. Да, они питаются кровью, но это не кара небесная, это законы Природы, которую сотворил Господь. Можем ли мы противиться Его замыслам? Можем ли отказать страждущему брату по разуму в той корке хлеба, жертвование которой делает человека Человеком? И пусть эта корка хлеба выглядит непривычно и даже жутковато для нашего скудного понимания, возблагодарим Творца, что он не создал и не прислал на муки человеческие нечто более ужасное и несправедливое. Возблагодарим Господа нашего и терпеливо, как учил нас Он, понесем наш крест, безропотно и с благодарностью к Создателю…
Увидев меня, Никон убавил звук.
— Христианский канал? — кивнул я на экран. — Помолимся о смирении и покорности?
— Все в одну дуду дудят, — сказал Никон и выключил телевизор. — Даже попы.
Директор школы потер виски, пригладил волосы и посмотрел на меня.
— Уезжаете? — равнодушно поинтересовался он. — Счастливой дороги, Валентин Мокеевич. Надеюсь, вам у нас понравилось.
Когда я с ним заговорил о режиме секретности, о необходимости хранить тайну, он только удивленно взглянул на меня:
— Вы о чем? Это вы что-то знаете, а я, честно говоря, даже не знаю, о чем идет речь.
Походил по кабинету, словно решался на какой-то шаг, и совсем уж бесцветным голосом спросил:
— Вера Петровна тоже уезжает?
— Она задержится, — сказал я, чувствуя, что немного покраснел. — Ей еще рассчитаться надо. Надеюсь, вы быстро подпишете приказ об ее увольнении?
— А я уже подписал, — сказал Никон. — По собственному желанию Веры Петровны. Жаль. Я ценил ее как хорошего хозяйственника. Знаете, нам здесь трудно найти хорошие кадры, городок маленький, каждый действительно деловой человек на вес золота.
Мы даже выпили с ним по рюмочке коньяка «Черная чайка».
И все-таки он не выдержал.
— Вы меня извините, Валентин Мокеевич, — сказал Никон, и глаза его заблестели. — Они и в самом деле попробовали?
Ай-яй-яй! Вот тебе и обеспечение режима секретности. Кто же ему проболтался? Кажется, я знал кто.
— Вы уж не сердитесь на Ступакова, — виновато сказал директор. — Он хороший милиционер. Когда-то я учил его химии, не скажу, что он был отличником, но в химии разбирался неплохо. Так вы не ответили, Валентин Мокеевич. Это правда?
Я кивнул.
— Какая гадость! — сказал директор, и на лице его было написано сладостное отвращение и удовлетворенность от ощущения причастности к тайне.
— Только сами понимаете, — растерянно пробормотал я. — Никому. Даже жене. В первую очередь жене.
