Марта полностью

Мать моя, словно приговоренная, перед ней мечется, куда посадить поудобнее, чем угостить получше. Вечером все спать улеглись. Я на печи лежу, старуха на лаве. Гляжу, она достает травы сухие, разные из котомочки. Пахнут они особенно, и светятся каждая своим диковинным светом. То голубеньким таким, нежным, другие зеленым, тихим, остальные – спокойным таким, фиолетовым. Там даже розовые были.

― Приглянулись, значит, травки мои, – говорит. Я с испугу обомлела. – А, хочешь, научу разбираться в них. Поди сюда, не бойся.

Я вся так и обмерла. Отвернулась, будто не расслышала. А утром ее уже и след простыл.

Только с той поры все мои один за другим в одночасье и померли, а за ними и мать ушла тихо так, во сне. Никогда не забуду ее кончины. Я на печи спала, а она на полатях. Проснулась как-то, ворочаюсь, а сон не идет.

На улице светло, ровно днем. Слышу, дверь отворилась, и заяц в избу вскочил, здоровенный такой. Я матери, – мам, мам, у нас косой в избе. – А она, – спи, доченька, это тебе снится.

А он оглядывается по избе и прыг к матери в ноги. И тут, словно туман меня охватил. Очнулась и гляжу – нет зайца. Я к матери, она уже холодная. Как закричу истошным голосом, да в двери. Выскочила во двор, от страха не могу опомниться. А утром вижу, что дверь наша на замке. Кто закрыл ее тогда в ту ночь, так и не поняла толком.

Осталась одна-одинешенька на свете белом мыкаться. Очень убивалась по родным. Часто плакала по ночам. Похудела так, одни глаза остались. Здешние парни, будто рады беде моей. Теперь по-любому замуж выходить надо.

Как-то утром гляжу, въезжает во двор телега, полная добра всякого. Лошадь погоняет парнишка, совсем еще зеленый, рядом бабка уже знакомая сидит. Следом за ними еще мужик какой-то плетется.

Разгружаться стали, а меня, будто и нет вовсе. Выскочила во двор, а старуха улыбается так ехидно, глазами на меня показывает сыну своему.

Как увидела его близко, даже оцепенела. Бык! Ни дать ни взять, бугай! Ручищи, во! Слегка сгорбленные широкие плечи. Темное, продолговатое лицо, грузный, тупой подбородок. Сильно выступавший лоб, прикрытый черными кудрями. Взгляд мрачный, напористый. Глаза глухие, что яма гнилая. Сила в нем чувствовалась неимоверная, животная. Устремив взгляд злобных, подозрительных глаз, мрачно окинул меня всю, словно лошадь на Торжке. Я, аж, вспыхнула от наглости такой неслыханной.

― Не кривись, девка. Замуж тебя брать приехали. Вот и муж твой будущий, познакомься, – кивает на него глазами.

― Никогда! Слышите, никогда, не выйду за этого урода!

Ощетинился хищно, взревел от ярости, сжав кулаки так крепко, что побелели костяшки пальцев. Нахмурился, выдавая неутешительные размышления. – Решено! Жениться на ней буду! – кивнул матери и в избу пошел.

― Остынь, не кипятись. Пришла не гостьей, а хозяйкой в избу. Выбирать не придется. А завтра и повенчаетесь. Я все сказала.

Безмолвствуя, разгружал телегу паренек. Немного отец его помогал. Старушка вертелась около. До вечера все разобрали по углам, словно никогда и не было здесь моего жилья. Земляки только наблюдали за их суетой.

Ходила за старухой целый день, выбрасывая их вещи из избы, умоляя оставить в покое. Потом вдруг поняв, что напрасны старания, молча, собрала нехитрые пожитки в узелок, решив уйти. Пусть живут, коль их совесть позволяет. Она и так не пропадет.

Старуха, увидев сборы, кликнула сына. Он зашел в избу, молчаливый, угрюмый. Мать бочком выскочила, оставив нас наедине. Я уверенно продвинулась к двери, мимо его. Выхватил узелок, бросил яростно на кровать, глухо промычал слова какие-то.

Окаменев от такой неожиданности, завороженная его низким голосом, как-то нерешительно остановилась у порога, глянув все же с едкой ухмылкой в хищное лицо. Но не успела пискнуть, как схватил меня крепко своими ручищами, затиснув нос, и влил душистое, сладкое пойло в горло, заставляя проглотить. Прижал к себе, дыша, будто бык в стойле, тяжело и нахраписто.

Тело мое постепенно обмякло, руки, будто чужие стали. Приглушенно вскрикнула и поплыла в туманной дымке. Почувствовала, как разорвали на груди рубаху и губы жадные, требовательные впились в тело, что налилось горячей, удушливой волной и через время растеклось расслабленно в истоме блаженной.

С туманной мглы мягко выглянул полог кровати. Веки устало закрылись, прикрыв глаза, затягивая обратно в омут бессознательности. Очнулась на полу, почти голая, чувствуя, как по капельке уходит тепло. Оглянулась мутными глазами.

В избе никого. Медленно поднялась, опираясь на локти. Встала, пытаясь прикрыть мелкой дрожью охватившее тело остатками разорванной одежды. Испытывала непреодолимую жажду. Дошла до ведра с водой, стала пить жадно, всхлипывая от жалости и отвращения к своему телу. Поняла, что в моей жизни все хорошее закончилось. Попалась муха пауку. Налетел коршун злой на серую уточку, обломал крылышки птице вольной.