Столько удивительного пряталось за оградой высокой. А какие растения там были! Возьмешь иной цветок в руки, а он словно живой, с тобою говорит. Трава в том месте особенная росла. Мягкая и душистая. И птицы даже были там какие-то другие. А воздух какой! Густой, тягучий, напоенный необыкновенным ароматом.
Мать, разумеется, не догадывалась, где я пропадала все свое свободное время.
Семья моя жила неровно. Хлеб есть, так соли нет, соль есть, так хлеба нет. Мама рано овдовела. Осталось на руках у нее двое мальчишек, да я, постарше. Мне и доставалось больше всех.
Пока братья поднялись, во всем матери помогала. Мы с ней хозяйство и за мужика, и за бабу тянули. Лицом, правда, не вышла ни в мать, ни в отца. С детства все диву давались, откуда красота такая!
Бывало, куда не пойду, везде с радостью привечают. Каждый норовит угостить чем-то вкусненьким, по головке погладить. А я с детства чудная была. Нутром чую, в глаза улыбаются, а в душе зависть черная клубится, ехидство змеиное клокочет. Ядовито так некоторые допытываются у матери, откуда, мол, появилась такая, не подкидыш ли чей? Перестала доверять я льстивым словам. Строптивой выросла. Каждому могла ответить. Мать бранила меня, но разве догадывалась она, что кроется за притворным умилением, за лестью напускной ее односельчан.
Хоть и тяжело было жить поначалу, но укрепились мало –помалу. А там и братья подросли. Сами подрабатывать стали. Все помощь какая-никакая. Я на ту пору уже заневестилась вовсю.
Парни об меня все глаза обмозолили. Многих мужиков захлестнула красота девичья. Как привороженных к избе тянуло, хоть мимо пройти, хоть во двор заглянуть. Дорогу почти у самых окон проторили. Только напрасно парней в тоску вгоняла, потом липким изводила при встрече. Ждала кого-то. Все надеялась на встречу случайную.
Никто из местных не был по сердцу. Не любо мне было, что глаза зря пялят. А женихи прямо на горло наступать стали. Недовольные, что переборчива, что, якобы цены себе сложить не могу. Даже злиться стали.
Между собой молву пустили, что не здорова. При встрече каждый пытался уколоть то ли взглядом ехидным, то ли словом недобрым в спину бросить. Никого и ничего не замечала. Бледнеют парни, до чего же хороша, и до чего же холодна.!
И только ветер догадывался, как эти губы дерзкие горячи. Да солнце, что вплетало по утрам в косы мои свои первые лучи, знало, как терпеливо ждет суженого сердце девичье. Еще любимого не встретив, я уже была ему верна!
Как-то по улице иду, а навстречу мчится на коне прыщ один, такой спесивый, аж, жуть. Разогнался во всю прыть да прямо на меня. Я гордая, не отступлюсь. Соскочил барин и ко мне, возмущенный. Фырчит что-то, будто еж сердитый. Гляжу на него молча, удивляюсь виду его глупому, прикусила губу, кончиком косы играю небрежно. Он белобрысенький такой, глазки пустые, стеклянные будто. Рот длинный, что у лягушонка. Уши торчком. Ручки махонькие. В годах уже довольно приличных. И его покорила краса девичья.
Покраснел, словно рак вареный, про любовь вдруг залепетал. Глазками мигает жалобно, губами шлепает, лепечет непонятно о чем. И вид у него такой забавный, что за живое взяло видение это нелепое, аж, затряслась вся со смеху.
Вокруг уже толпа собралась. Смотрят, выжидают, чем закончится встреча наша. А он деньги достает. Много. И под ноги мне бросает. Замуж предлагает. Иструх весь от времени и в мужья лезет. А я захлебываюсь от смеха, будто что сделалось со мной. Конечно, я понимаю, кого-то охаять мудрости немного надо, но себя продавать ни за что не буду. Лучше пойду за бедного, да милого, чем за богатого, да постылого.
Посинел от злости, вскочил на коня, – еще пожалеешь, – кричит. И умчался, только пыль столбом за ним поднялась.
***
Тучей грозною налетела вскоре беда на семью нашу.
Зашла как-то старуха в избу. Востроглазая такая, носик кривой, расплющенный. Глазки бегающие. Небольшого росточка, волосы седые паклей торчат из-под платка. На спине котомочка холщовая, в руке клюка корявая. Просится у матери,
А странница уже посошок в угол поставила, котомочку свою развязывает. И пальцем манит к себе братьев, сладостями угощает. Они хоть и немаленькие, но все же еще дети почти. С радостью ухватили гостинец.
А в меня так и впилась леденящими, черными глазами. Пытается погладить по голове, ровно маленькую, пальцами своими скрюченными. Я, словно завороженная, гляжу на них, глаз отвести не в силах, а в душе такой ужас бушует.
