— Но я же не сказал еще самого главного, — пробормотал Биргерссон. Следователя особенно заинтересовало одно. Я вспомнил это, поскольку вы спрашивали о «моррисе».
Колльберг вновь сел.
— Так? А что именно?
— Ну, мое любимое развлечение тоже имело свои трудности, если можно так сказать. Некоторые модели трудно было отличить, особенно в темноте и если смотреть с большого расстояния. Например, «ДКВ» и «ИФА».
— А при чем здесь Стенстрём и ваш «моррис»?
— Мой «моррис» ни при чем, — ответил Биргерссон. — Просто следователь заинтересовался, когда я сказал, что труднее всего было отличить «моррис-минор» от «рено КВ-4», если на них смотреть спереди. Сбоку или сзади нетрудно. А просто спереди или чуть наискось в самом деле было нелегко. Хотя со временем я натренировался, но все же иногда ошибался.
— Постойте, — перебил его Колльберг. — Вы сказали, «моррис-минор» и «рено КВ-4»?
— Да. И вспоминаю, что следователь даже подскочил, когда я ему сказал об этом. Все время, пока я говорил ему о своем увлечении, он, казалось, не очень внимательно слушал. А когда я сказал об этом, он страшно заинтересовался. Несколько раз меня переспрашивал…
Когда они возвращались домой, Оса спросила:
— Что это дает?
— Я еще толком не знаю. Но, может, наведет на след.
— Того, кто убил Оке?
— Может быть. По крайней мере, это объясняет, почему он написал слово «моррис» в своем блокноте.
— Подожди, я также кое-что вспомнила, — сказала Оса. — За несколько недель до смерти Оке сказал, что как только будет иметь два свободных дня, так поедет, кажется, в Экшё. Это тебе что-то говорит?
— Ничегошеньки, — ответил Колльберг.
Город был пустой, единственными признаками жизни на улицах были несколько рождественских гномов, которых связывала профессиональная усталость и валило с ног слишком щедрое прикладывание к бутылке в гостеприимных домах, две кареты «Скорой помощи» и полицейская машина. Через какое-то время Колльберг спросил:
— Гюн говорила, после Нового года ты нас покидаешь?
— Да. Я поменяла квартиру. И хочу найти другую работу.
— Где?
— Еще точно не знаю. Но думаю…
На несколько секунд она умолкла, потом добавила:
— А что, если в полиции? Там же есть свободные места?
— Наверное, есть, — рассеянно ответил Колльберг.
Когда они вернулись на Паландергатан, дочка уже спала, а Гюн, свернувшись калачиком на кресле, читала книжку. Глаза у нее были заплаканы.
— Что с тобой? — спросил Колльберг.
— Еда остыла. Весь праздник испорчен.
— Ничего. У меня такой аппетит, что, положи на стол дохлого кота, я буду его есть.
— Звонил твой безнадежный Мартин. Полчаса назад.
— О'кей, — добродушно молвил Колльберг. — Накрывай на стол, а я ему звякну.
Он снял пиджак, галстук и пошел звонить.
— Да, Бек слушает.
— Кто там подымает такой шум? — спросил Колльберг.
— Смеющийся полицейский.
— Что?
— Пластинка.
— Ага, теперь я узнал. Давний шлягер. Чарльз Пенроуз, правда? Он был в моде еще перед войной.
В их разговор вторгались взрывы смеха.
— Ну его к черту, — сказал Мартин Бек не очень весело. — Я звонил тебе, так как у Меландера есть новости.
— Какие же?
— Он сказал, что наконец вспомнил, где ему попадался Нильс Эрик Ёранссон.
— Ну и где?
— В деле об убийстве Тересы Камарайо.
Колльберг расшнуровал ботинки, немного подумал и сказал:
— Поздравь его от меня и передай, что на этот раз он ошибся. Я прочитал дело от корки до корки, до последнего слова. И не такой я затурканный, чтобы этого не заметить.
— О'кей, я тебе верю. Что ты делал на Лонгхольмене?
— Получил одну информацию, слишком туманную и путаную, чтобы тебе ее так сразу объяснить, но если она не оправдается, то…
— То что?
— То все следствие по делу Тересы можно повесить в туалете. Веселых праздников!
Он положил трубку.
— Ты снова куда-то идешь? — подозрительно спросила жена.
— Да, но только в среду. Где водка?
Утром двадцать седьмого декабря Меландер выглядел таким разочарованным и озадаченным, что Гюнвальд Ларссон нашел необходимым спросить:
— Что с тобой? Не попался миндаль в рождественской каше?
— С кашей и миндалем мы покончили двадцать лет назад, когда поженились, — ответил Меландер. — Нет, просто до сего времени я никогда не ошибался.
— Когда-то же надо начать, — утешил его Рённ.
— Да, конечно. Но я все равно не понимаю.
— Чего ты не понимаешь? — спросил, входя в комнату, Мартин Бек.
— Случая с Ёранссоном. Как я мог ошибиться?
— Я вот вернулся с Вестберга, — сказал Мартин Бек, — и узнал об одной вещи, которая может тебя утешить.
— Что именно?
— В деле об убийстве Тересы не хватает одной страницы. А если быть точным — тысяча двести сорок четвертой.
В три часа пополудни Колльберг остановился перед автомобильной фирмой в Сёдертелье. В кармане у него лежала чуть подретушированная фотография с рекламного рисунка «моррис минор» модели пятидесятых годов. Из трех свидетелей, видевших машину на Стадехагсвеген шестнадцать с половиной лет назад, двое уже умерли — полицейский и механик. Однако лучший эксперт, мастер автомобильной мастерской, был жив-здоров и работал в Сёдертелье.
Колльберг подошел к нему и, даже не показывая своего удостоверения, просто положил на стол фотографию:
