Занимательная прогулка в прошлое закончилась, и теперь героям предстоит вступить в жестокую схватку. На кону — судьба страны и десятки жизней; надеяться остается только на себя и своих друзей. И даже риск навсегда остаться в прошлом и разделить судьбу его обитателей — это, как выяснилось, не самое страшное. Враг не дремлет: бомбисты-народовольцы, нашедшие общий язык с политическими радикалами из будущего,— вот взрывоопасный коктейль, который способен вывернуть наизнанку всю историю Российской империи.
Осенний день был чудесен. Нежаркое сентябрьское солнышко щадило затянутых в сукно и толстую кожу людей; короткий, теплый еще дождик прибил пыль, поднятую лошадиными копытами. Воздух над полями и невысоким, увенчанным сосновым бором откосом был прозрачен, как наилучший хрусталь, а потому издали можно было различить и шитьё на офицерских мундирах, и императорские вензели на ташках гусар, и латунные кокарды киверов. Правда, время от времени ряды войск затягивала сплошная ватная пелена порохового дыма; а уж когда стреляли двухфунтовки, стоящие у самого моста, то дымные столбы вылетали из их жерл на много метров вперед, закрывая от наблюдателей всё: и сдвоенные ряды парижских волонтёров в нарочитых обносках и «революционных» треуголках, и разворачивающихся на фоне горящих изб кирасиров, и серых с красным гусар Третьего полка, стоявших где–то на дальнем от ручья фланге, возле редких кустов тальника.
— A gаuche convetion mаrche![1]
Неровная линия кавалеристов в серых с красными шнурами ментиках принялась разворачиваться влево. Крайний, высокий худощавый, — единственный, чей мундир был украшен серебряным шитьем, — обернулся, привстав на стременах. От стоящей вдали группы всадников скакал адъютант в роскошном белом кольбаке[2] и голубом ментике, отороченном белым же мехом. На скаку он махал рукой в сторону русских позиций и неразборчиво кричал.
Всадник в серебряном шитье — видимо офицер, командир небольшого отряда, — поморщился и повернулся к гусарам:
— Serrez vous rаnge! Prepаre pour chаrge![3]
По серой с красным шеренге прошло шевеление. Верховые принимали влево, сокращая интервалы между всадниками; малое время спустя они уже стояли колено к колену, выжидающе поглядывая на офицера. Лишь один, правофланговый, боролся с заигравшей некстати кобылой — там мотала головой и дергала повод. Всадник шипел и нехорошо ругался.
— Sаbre а mаine! Portez vous аrme ![4]
Залязгало; высверками вылетели из ножен и легли на плечи клинки. Одна–две лошади испуганно дёрнулись, но остались в строю. Адъютант подлетел к офицеру и, наклонившись, принялся что–то говорить; в стороне как раз бабахнула двухфунтовка и лошадь адъютанта, присев на зады, резко отпрянула от источника звука — тот еле удержался в седле. Гусарский офицер кивнул, опустил руку с саблей к стремени и слегка приподнялся в седле:
— Au trot mаrche![5]
Шеренга двинулась. Гусары по–прежнему держали сабли у плеча. Впрочем, кое–кто взял клинок перед собой, наискось конской гривы, что, похоже, было против правил — офицер недовольно покосился на нарушителей, но замечания не сделал. Кони шли ровно, всадники держались колено к колену; лишь игривая рыжая правофлангового мотала головой, норовя вырваться из строя вперед.
— Au gаlope mаrche![6]
Ухнуло. Пехотинцу, стоящему крайним в небольшой группе, мимо которой как раз проходили гусары, показалось, что под ним дрогнула земля; солдат поспешно шагнул в сторону. Серомундирная шеренга прянула, стремительно теряя стройность: несколько всадников, в том числе крайний гусар на рыжей кобыле сразу вырвались вперед — кто на полкорпуса, а кто и на целый лошадиный корпус.
— Сharge!!![7]
Сабли разом взлетели: серые не крутили ими по–казачьи над головой, а вытянули вперед, подобно копьям, между лошадиными ушами. Оружие они держали плашмя, оборотив кисти пальцами вниз. Впереди — рукой подать! — колыхалась буро–сизая масса крестьян в суконных армяках, обшитых мехом безрукавках. Среди моря бесформенных шапок виднелись кое–где кивера и папахи с ополченческими крестами. Навстречу гусарам качнулся частокол двурогих свежеобструганных вил и кос, насаженных торчком; замелькали в толпе топоры на длинных, на манер алебард, древках. Из толпы партизан ударил выстрел–другой, но это не могло уже остановить стремительный накат серо–алых.
Почти достигнув щетины выставленных навстречу острий, верховые приняли влево и, уже по одному поскакали, вкруговую обтекая партизан. Те, сбившись в плотную группу, напоминали теперь сердитого ежа: гусары, кружась вокруг этой колючей массы, с замаха рубили по выставленным древкам; летели щепки.
— Ну вот, судари мои, они и попались! — довольно проворчал Корф и повернулся к молчащим в сёдлах кавалергардам. Скользнув взглядом по всадникам, барон незаметно со стороны дернул щекой: масти коней были разнобойные, положенной полку вороной не было вовсе. За шеренгой статных молодцов в чёрных кирасах и белых мундирах стоял ряд чёрных с серебром александрийцев. А красиво, чёрт возьми! Нет, жаль всё же, что кони не в масть…
— Вахмистр?
