необъяснимое магическое воздействие не только на рядовых граждан, вроде
моих родителей, тети, бабушки и дедушки, но и на самых влиятельных и
могущественных представителей советской власти.
В этом мире ведь все относительно! Француз Жорж Батай, например, сочинивший свою банальную, в общем-то, по западным меркам “Историю глаза”
в 29-м году, до самой смерти так и не решился опубликовать ее под своим
настоящим именем. А Шолохову было позволено нарушать в своей книге
множество неявных существовавших в ту пору в советском искусстве табу, например, на описание эротических сцен. Тогда как по неписаному канону
социалистического реализма обнаженная натура практически не допускалась
даже в живопись, а ведь Шолохов был, что называется, официальным писателем, и едва ли не самым главным. Еще бы! Ведь его книга не уступала по своим
размерам не только “Войне и миру”, но и самому “Капиталу”! Кстати, вероятно, разгадка этой волшебной свободы самовыражения кроется, прежде всего, именно
133
в грандиозных размерах “Тихого Дона”, хотя доказать это сегодня, естественно, уже невозможно. Об этом теперь можно только догадываться…
И самое главное, что Шолохову, на мой взгляд, лучше всего и удавались
именно описания всевозможных пыток, убийств и эротических сцен. С этой
точки зрения Шолохов, вообще, едва ли не самый извращенный писатель во всей
русской литературе. Не сомневаюсь, что его книги способны были бы поставить
богатейший материал какому-нибудь досужему психоаналитику -- во всяком
случае, не в меньшей, а может быть, и в большей степени, чем книги самого
Жана Жене. Если бы отечественные профессора вроде Бахтина не были начисто
лишены воображения и не зацикливались на банальном Достоевском, то именно
в России, а не во Франции должно было бы впервые появиться какое-нибудь
объемистое исследование типа: «Уважаемый Михаил Александрович Шолохов: казак и коммунист.»
Да и сама биография Шолохова к этому весьма располагает – он же был
незаконнорожденным. Его мать в молодости стала жертвой домогательств
богатого барина, а когда она забеременела, барин выдал ее замуж за какого-то
там престарелого казака, родившаяся вскоре дочка почти сразу же умерла, а
казак тоже не особо хорошо с ней обращался, и в результате она от него ушла и
сошлась, кажется, с каким-то купцом, что ли, устроилась к нему экономкой…
Вот от этого внебрачного союза и родился потом великий советский писатель
Шолохов. Будущий нобелевский лауреат, между прочим!
Шолохов смолоду жил в ужасной нищете, очень неустроенно, зато потом, когда вырос и стал знаменитым, устроил у себя в станице на Дону некое подобие
крепостной деревни, где вел себя как настоящий барин или же там атаман, а
остальные обитатели этой деревни находились от него чуть ли не в рабской
зависимости. И опять-таки -- недопустимая свобода поведения для советского
официального писателя тех лет, когда все его современники, даже самые
маститые, пребывали в постоянном страхе перед возможными репрессиями и
старались вести себя крайне осторожно.
А чего стоят многочисленные описания «красавцев-казаков»: в каждом слове
так и ощущается настоящее сладострастное трепыхание. На первом месте по
красоте стоит, конечно же, главный герой, Григорий Мелихов -- своеобразное
«альтер эго» автора. В его красоте никто не сомневается: все окружающие, как
мужики, так и бабы, только и твердят о том, какой он красавец, разве что
изъясняются они таким нечеловеческим языком, что повторить все эти эпитеты
довольно-таки сложно. От этого, видимо, и содержание романа запомнить
практически невозможно -- лично я в своей жизни не встречала людей, которые
могли бы толком вспомнить все замысловатые перепитии его сюжета. Но если
все-таки чуточку напрячься и постараться хоть что-нибудь да припомнить, то
вдруг невольно с ужасом осознаешь, что роман «Тихий Дон» населен едва ли не
сплошными извращенцами. Отец насилует свою дочь Аксинью; сама Аксинья
открыто живет с двумя мужьями, один из которых, законный муж, всячески ее
садирует; распутная казачка, заболев сифилисом, бросается в Дон и топится; законная жена Григория, Наталья, пытается покончить с собой, совершив
настоящее харакири, причем с соблюдением всех самурайских канонов – сперва
серпом полоснула себя по горлу, а потом, поняв, что не довела дело до конца, берет еще и косу и лезвием этой косы тычет себе под грудь, предварительно
расстегнув блузку, прислушиваясь к хрусту тканей и ощущая леденящий
холодок стали. Удивительно, но она все же осталась жива, только стала после
этого малость кривобокой. Среди героев полно немощных похотливых стариков
и таких же старух, готовых совокупляться чуть ли не с быками...
134
И единственный нормальный человек среди всего этого паноптикума – все
