последствиями. Мне это тоже не особенно понравилось, я сразу же живо
представила себе царящий в казарме запах грязных носков и потных тельняшек.
Поэтому мое намерение стать моряком очень сильно поколебалось, но совсем
отказаться от этого я не могла -- просто была не в силах распрощаться со своей
мечтой о море и кораблях, ведь этот отказ навсегда привязывал меня к убогой и
жалкой грязной земле.
Что касается Станюковича, то его судьба кажется мне едва ли не самой
жалкой во всей русской литературе. Стоит мне об этом подумать -- аж плакать
хочется! И дело не только в том, что он ошибся в выборе специальности и
отказался от профессии моряка ради занятий литературой и прочей туфтой, а в
результате его произведения теперь уже почти никто не помнит. Гораздо важнее, что этот его юношеский уход в деревню, отказ от карьеры, в сущности, противоречит еще и предназначению писателя или, по крайней мере, тому, как
понимаю его, это предназначение, сегодня я.
Не знаю точно, не могу с уверенностью сказать, что хотел, к примеру, сказать драматург Островский своей пьесой «На всякого мудреца довольно
простоты» -- допускаю, что он собирался этой пьесой кого-то обличить. Главный
герой этой пьесы Глумов, как известно, долго и старательно втирается в высшее
общество, пытается сделать карьеру, но в какой-то момент в руки одной гнусной
бабы попадает его дневник, где он поливает грязью всех, кому в жизни льстил и
пытался угодить. Я думаю, что Островский, возможно, сам того не желая, в лице
Глумова как раз и представил образ идеального писателя. Потому что настоящий
писатель и должен, в сущности, точно так же долго и упорно втираться в
доверие, делать карьеру, всем льстить, а потом вдруг раз - и окружающие
неожиданно читают его книгу, в которой он всех обсирает! Кайф! Окидывая
мысленным взором мировую литературу последнего столетия невольно ловишь
себя на мысли, что именно в этом и заключается главный смысл литературы. В
этом отношении в русской литературе у Глумова, правда, уже был
предшественник в лице Хлестакова. И равных двум этим персонажам среди
реальных писателей, к сожалению, в России так до сих пор и не появилось. А
жаль! Хлестаков – это вообще наш русский Моцарт, но таким, как он, видимо, не
так просто прорасти на русской почве. Большинству русских писателей так не
хватает подлинной легкости и безответственности!
Я даже думаю, что если этот мир когда-нибудь и закончит свое
существование, то это непременно должно произойти при коллективном чтении
дневника или же книги какого-нибудь президента или римского папы.
Грандиозная немая сцена!
75
Глава 16
Спящий красавец
Грандиозная немая сцена, которой мог бы закончиться этот мир, наверное, больше всего напоминает фотоснимок… И это сравнение вовсе не кажется мне
пустой метафорой. Я всегда думала, что писатель в чем-то, и вправду, подобен
фотографу, который фиксирует на пленке Вечности скрытые от глаз движения
человеческой души -- причем именно скрытые, потому что порой совершенно
непонятно, как, каким образом, это происходит. Не так давно, например, я
перебирала в уме названия современных издательств и поймала себя на мысли о
том, как все-таки много сегодня издательств на «а». И в самом деле: «Амфора»,
«Алетейя», «Азбука», «Аграф», «Академпроект», «Ad Marginem» и т. д., и т. п. --
все эти слова имеют какое-то глубокомысленное значение: некоторые вроде бы
даже отсылают к античности, совсем как в начале XX века, в эпоху Art Nouveau… А потом вдруг меня осенило: самым главным в данном случае
является желание этих издательств попасть в верхние строчки рекламных
проспектов. Все живое, все растения в природе тянутся к солнцу, вот и
современные издатели и писатели тоже тянутся вверх, поближе к свету, так
сказать. Это же так естественно! Странно даже, как это я раньше не догадалась…
И все! «Снимок» был сделан! То есть я вдруг почувствовала, что больше ничего
понимать, в сущности, и не надо, так как самое главное, определяющее движение
души современного человека отныне зафиксировано в Вечности, подобно тому, как в готическом соборе запечатлелось движение человеческого духа к
Небесам…
Очевидность этой вдруг открывшейся мне истины кажется тем более
странной, если вспомнить, что обилие точно таких же слов на «а» в названиях
издательств и журналов или же книг начала двадцатого столетия типа: Аполлон, арабески, Александрия, алконост, аргонавты и т.п. -- вовсе не вызывает у меня
подобных ассоциаций. Более того, если провести строгий статистический учет
всех существующих ныне названий издательств, то вполне может оказаться, что
я заблуждаюсь и названия на «а» вовсе не доминируют среди остальных. И все
