Утром я проснулась из-за шума. Глаза я открыла мгновенно, помня даже во сне, где и с кем нахожусь. Продавленная кушетка пустовала, значит, он уже проснулся. Сквозь грязные окна с мутными разводами, занавешенными таким же дешевеньким тюлем, как и на кухне, пробивались тусклые солнечные лучи. Я посмотрела на небо: такое же серое, как и вчера, с редкими просветами менее темных облаков. Из соседней комнаты вновь раздался шум: звякнула металлическая чашка, заскрежетала об ее стенки ложка. Через несколько секунд по комнате поплыл аромат свежезаваренного растворимого кофе.
Я осторожно наступила на больную ногу. Терпимо. Вроде и правда не сломана. Сделанная на ночь плотная повязка из бинта помогла, и болеть стало чуть поменьше. Я уже могла чуть-чуть опираться на нее, а не скакать как кузнечик только на одной ноге.
За ночь в доме стало потеплее, поэтому я рискнула снять ватник и выйти на кухню в черном мужском свитере — водитель Громова привез их штук пять, одинаковых, и один с барского плеча достался мне. Нестерпимо хотелось умыться и почистить зубы, и расчесать волосы. Там такой колтун, наверное, придется состричь половину головы, когда мы отсюда выберемся.
Громов сидел за кухонным столом на колченогом табурете. Перед ним на поверхности стола валялось множество исписанных и исчерканных тетрадных листов в клеточку. Из жестяной банки, служившей нам пепельницей, окурки уже почти вываливались, и упаковка из-под кофе выглядела так, словно ее использовали пару дней, а не открыли только накануне.
Услышав мои шаги, он поднял голову и посмотрел на меня. Мне показалось он не ложился после наших ночных бдений на кухне: так и просидел здесь, безостановочно смоля и глотая чашками крепкий кофе. Единственное отличие — оделся, наконец, в свой привычный свитер. И теперь я могла смотреть на него, не думая все эти опасные и крайне нежелательные мысли. У Громова в глазах полопались капилляры, а под ними залегли черные круги, и вид у него в целом был весьма устрашающий. Такого на пути встретишь — обойдешь десятой дорогой.
Я же направилась прямо к нему, намереваясь взять со стола кофе.
Громов одним махом сграбастал все свои записи, скомкал их как попало и сложил в подобие кучки, пустыми страницами вверх. Больно надо было смотреть! Я даже не собиралась! Я фыркнула и задрала нос, пока наливала в чашку горячую воду из алюминиевого ковша с облезлыми стенками. Если согреть немного воды на печке, можно будет и умыться.
— Ты не спал? — спросила я, потому что молчать было как-то неуютно.
Ответом мне послужил зубодробительный зевок и похрустывание суставов — Громов потянулся.
— Я думал, — сказал он и принялся барабанить пальцами по стопке своих записок.
— Лист недоброжелателей? — я хмыкнула, усаживаясь на табурет за стол напротив него.
В куче валявшихся на полу пакетов нашлась пачка печенья, и я решила, что на завтрак у меня будет сладкое и кофе.
— Типа того, — он вернул усмешку и поглядел на наручные часы с золотым браслетом.
Ну, еще бы.
— А кто работал вместе с тобой тогда на ужине? Вторая девушка?
Его вопрос застал меня врасплох, до того неожиданно прозвучал. Я встретилась с ним взглядом и с трудом сдержалась, чтобы не поежиться. Этот взгляд охотника на добычу...
— Без понятия, — я пожала плечами. — Я ее видела в первый и, вероятно, в последний раз в жизни. Просто девушка по имени Катя.
— Света? — он вздернул бровь, нахмурившись.
— Что — Света? Меня Маша зовут, ее — Катя. Кто такая Света?
— Та вторая девушка сказала тебе, что ее зовут Катя? Точно? — вкрадчиво спросил он, весь разом подобравшись. Хищник перед прыжком.
Я устала вздохнула и потерла переносицу. У меня, конечно, порез на затылке, но сотрясения мозга нет, и память я не теряла. Почему он переспрашивает вообще? Это какая-то проверка? Вдруг я совру, и тогда что?..
— Точно, — себе под нос буркнула я. — Сказала, что ее зовут Катя. Это не так давно было, чтобы я забыла.
На самом деле, просто удивительно. Сколько дней прошло? Три? Мне казалось, что вечность, но сегодня только вторник. Еще и трех полных дней нет, а моя жизнь уже несколько раз перевернулась с головы на ноги и обратно. Я даже осознавать не успевала! Казалось, в мыслях я застыла где-то в районе воскресенья, когда варила Гордею какао на кухне загородного дома Громова. Потому что все, что случилось после — это какой-то непрекращающийся кошмар, и я просто с ним не справлялась. Этого всего не могло быть, но вот я сижу на кухне за столом напротив бандита. Мы ночевали у черта на куличках, в разваливающемся, заброшенном доме его детства, а теперь он, кажется, допрашивает меня? Проверяет?
— Как она выглядела? — Громов напирал.
Он подался вперед всем телом, подвинувшись ко мне ближе, и я от души порадовалась, что между нами столешница. В ответ на его движение я отпрянула назад, уперлась спиной в стену и скрестила на груди руки, отставив в сторону чашку кофе. От него хотелось защититься.
— Катя или Света? — мне было неуютно и неловко, и поэтому я ощетинилась.