Зачем он делал это, если между нами ничего не было? Я не знаю. Тешил свое эго, когда одаривал двух полунищих женщин милостями? Воображал себя принцем из сказки, а не бандитом?
А о чем думала я, когда хлопала ресницами и заглядывала ему в рот, и искренне им восхищалась, и слушала истории про его пацанов и какие-то странные «дела», которыми они вместе занимались?
Я была наивным, тепличным цветочком. Я видела в людях только хорошее. И я дорого за это поплатилась.
Спустя несколько месяцев Бражник пропал на полгода. Наверное, сидел какое-то время в камере. Мне же наврал про командировку заграницу. Ха. Я должна была задуматься еще тогда, какие у него могут быть командировки, но он притащил мне черный кожаный плащ на весну и целую стопку новеньких колготок. И я забыла обо всех неудобных вопросах.
Когда он вернулся, я согласилась стать его девушкой. Теперь я вижу, как сильно я его забавляла: молоденькая глупышка без критического мышления, которая верила каждому его слову и не уставала благодарить за подарки. Он был безумно доволен, что стал моим первым мужчиной. Я помню выражение его лица: отвратительная смесь гордыни и бахвальства.
А потом он меня ударил. Я не успела приготовить ужин к его возвращению домой, и он отвесил мне болезненную, унизительную оплеуху. Я упала ему под ноги на кухонный пол, а он, посмотрев на меня, вышел в коридор. Хлопнула входная дверь, и я осталась в квартире в одиночестве.
Конечно, он извинился. Завалил меня цветами и золотыми цапками — наверняка краденными. Таскал каждый день букеты.
Конечно, я простила.
К тому времени я уже начала понимать, чем он занимался. Потихонечку исчезали мои розовые очки. У него был плохой день, говорила я сама себе, замазывая тональником синяк на половину щеки. И работа у него сложная. Много стресса, много нервов. Он меня любит. Просто вышел из себя, ничего страшного. Один раз же…
Конечно, случился и второй, и третий, и четвертый… Спасло меня то, что на пятый раз Бражник вылил на меня кипяток. Уродливые шрамы от ожога останутся со мной до конца жизни, но, по меньшей мере, эта жизнь у меня будет.
Хотела бы я думать, что ему не удалось меня сломить. Но это тоже будет лишь полуправдой. Он совершенно точно меня надломил, и спустя два года призраки прошлого преследуют меня в кошмарах и в воспоминаниях. А теперь еще и в реальности — менты начали копать старое, архивное дело.
Да, я всадила этому козлу пулю прямо в сердце — иронично, что он сам научил стрелять меня в тире. Тогда он забавлялся. Когда же я направила на него пистолет и щелкнула предохранителем, Бражнику было уже не до веселья. Никогда не забуду его шокированное, растерянное лицо и изумленный взгляд. Воспоминание об этом будет утешать меня до конца жизни. Хоть что-то.
И как я могу рассказать обо всем Громову? Как признаться в убийстве Бражника, не объяснив свои мотивы? Но я не хочу признаваться в своей слабости и глупости, я до сих пор стыжусь, что позволила такому с собой случиться...
И как же больно и страшно снова сближаться с кем-то, начинать кому-то доверять, зная, каким кошмаром в итоге может обернуться сказка. Я ничего не могла с собой поделать. Это чувство было сильнее меня.
***
Утром я сидела в комнате до последнего, боясь, что Громов может зайти на кухню. Я не хотела с ним встречаться. Наверное, я бы не выбралась наружу до самого вечера, если бы ближе к обеду мама не обмолвилась, что «
Я понимала, что долго так продолжаться не может. Особенно пока я жила у него в доме. И мне некуда было уехать. По крайней мере, здесь я чувствовала себя в безопасности — вот такое преображение случилось со мной за прошедший месяц. Я помню, какое испытывала отвращение, когда переступила порог дома в первый раз. Теперь же мне здесь нравилось. Очень.
Но я не смогу избегать его вечно, и это просто глупо, в конце концов. Может, я все себе вообразила, и Громову вообще все равно, сбежала я вчера или нет. Он переступил через эту ситуацию и пошел дальше. Может, проститутку себе заказал...
Но внутренний голос нашептывал мне, что я напрасно пытаюсь себя обмануть. Громову не было все равно. Я не была такой уж дурой, чтобы этого не понять. Наверное, это делало ситуацию еще хуже.
Под самый вечер, когда я снова засела в комнате, не собираясь никуда выходить, раздался настойчивый, громкий стук в дверь. Сердце ухнуло в пятки, ведь я догадывалась, кто мог стоять в коридоре и барабанить по дереву с такой силой. Я проигнорировала его раз и другой, а потом прозвучал голос, приглушенный разделявшей нас перегородкой.
— Я ведь и сломать могу, — сказал Громов по ту сторону двери, и я нехотя выползла из кресла, в которой и провела большую часть дня, кутаясь в одеяло.