Мы выпили еще по паре кружек, и у Маши закончилось вино. Она уже опьянела к тому моменту, но не так, как пьянеешь, когда веселишься. Нет. Она пила, чтобы забыться, чтобы утопить свою тоску, и я прекрасно ее понимал, потому что опрокидывал в себя виски за тем же самым. Только вот я был взрослым мужиком, у которого за плечами два срока Афгана и лет десять бандитской жизни. А у нее? Что пыталась утопить в вине она? Сколько ей? Двадцать пять? Не помню. От чего так отчаянно и решительно может бежать девочка в двадцать пять лет?
— Красное? — предложил я, взяв вторую бутылку.
Размышляя, она барабанила пальцами по столешнице, и я машинально накрыл ее руку своей, слегка сжав. Она вздрогнула, но ладонь не вырвала. Облизала губы и посмотрела на меня шальными, пьяными глазами. Я почувствовал, как ее тонкие пальцы обхватили мое запястье. Их прикосновение обжигало.
Она сама шагнула ко мне в этот раз: нависла грудью над столом, задев кружку, и свободной рукой сграбастала в охапку воротник футболки. Она поцеловала меня — отчаянно, пьяно и горько, и, конечно же, я ответил. Я перетащил ее к себе на колени, столкнув на пол и вторую кружку, и стиснул талию. Под слоями бесконечной ткани на несколько размеров больше скрывалась ее худоба. Почти костлявость. Я мог без усилий пересчитать ее ребра.
Маша запустила пальцы мне в волосы и слегка оттянула голову назад.
— Хочешь быть главной? — спросил я, и она улыбнулась. По-настоящему улыбнулась, без кривляний или закушенных губ.
Но когда я потянул вверх ее свитер, скользя ладонями по бокам, она вдруг резко отпрянула от меня и захлопала глазами, словно впервые видела. Алкоголь мгновенно выветрился у нее из взгляда, и Маша с трудом сглотнула, смотря на меня чуть ли не с ужасом.
— Нет, — шепнула она исступленно, — нет, нет, нет. Это не я, это не я. Я не такая.
Она дернулась и едва ли не рухнула с моих коленей прямо на пол — туда, где валялись осколки разбитых кружек. Но я поймал ее в последний момент за край свитера. Дешевая ткань жалобно затрещала, не выдержав натяжения. Нитка зацепилась за нитку, и вскоре в моей ладони оказался приличный кусок того, что еще минуту назад было свитером. Маша же, все-таки оступившись, смотрела на меня, сидя на полу.
Я опустил на нее взгляд и замер на какое-то мгновение, увидев часть шрама у нее на плечи, который спускался ниже, на грудь, кое-как прикрытую тканью. Девчонка взвилась на ноги прежде, чем я успел что-то сказать, и вылетала прочь из кухни так, словно за ней гнались черти.
— Маша! Да стой же ты сумасшедшая! — позвал я, зная, что она не остановится.
Кажется, это становилось нашей доброй традицией: мы целовались, а потом она убегала от меня как ошпаренная.
Жизнь меня ничему не учит.
А ведь я обещала себе, что больше не взгляну на Громова как на мужчину... И что в итоге? Я сама поцеловала его. Первой. Он сидел и смотрел, а я встала и подошла к нему, и вовлекла в поцелуй. Потому что мне безумно захотелось ощутить себя живой. Ощутить себя человеком. Почувствовать его тепло. Мне захотелось, чтобы он обнял меня, прижал к себе и никогда не отпускал. Чтобы я могла ему доверять. Чтобы могла рассказать ему обо всем. Сопливая дура.
Я могла бы списать все на опьянение, но это было бы правдой только на половину. Конечно, вино сыграло свою роль, но дело было не только в нем.
Меня тронула его откровенность: он рассказал мне про предательство своего лучшего друга. Очевидно, он не случайно забрел на кухню, а пришел, увидев в окнах свет. Он хотел поговорить со
Эта мысль, конечно, до сих пор не укладывалась в голове. Может, я все это себе вообразила? Но мы ведь действительно болтали с ним на кухне, как старые знакомые, и мне было тепло и уютно. Я чувствовала, что прежнее напряжение, существовавшее между нами, куда-то ушло, и я говорила с ним, словно он мой друг. Человек, которому я могла доверять. А такие люди уже очень давно не появлялись в моей жизни.
Я была немного пьяна и счастлива, и на час даже забыла о своем прошлом. И о тревогах насчет будущего. И даже пока мы целовались, мне не хотелось сбежать от него. До того момента, пока он не полез под кофту и едва не прикоснулся к моим шрамам.
В тот момент разрушилась моя иллюзия счастья и легкости. Я вспомнила, кто я, с кем я нахожусь, кто меня целует. Я вспомнила, что нас разделяет. Моя ложь. Между нами стоит мое прошлое и прошлое Громова. А также его настоящее и будущее.