Я мог бы ответить: надо читать до поздней ночи, читать по ночам год за годом, чуть не до утра, читать в горах, где лежит снег, и в полдень в Памплоне, читать, сидя у ручья, или в лодке где-нибудь у берегов Флориды. А еще я мог сказать: все мы приложили руку к этой машине, все мы думали о ней, и купили ее, и касались ее, и вложили в нее нашу любовь и память о том, что сделали с нами его слова двадцать, двадцать пять или тридцать лет тому назад. В нее вложена уйма жизни, и памяти, и любви - это и есть бензин, горючее, топливо, называй как хочешь; дождь в Париже, солнце в Мадриде, снег на вершинах Альп, дымки ружейных выстрелов в Тироле, солнечные блики на Гольфстриме, взрывы бомб и водяные взрывы, когда выскакивает из реки рыбина, - вот он, потребный тут бензин, горючее, топливо; так я мог бы сказать, так подумал, но говорить не стал.
Должно быть, охотник почуял, о чем я думаю - глаза его сузились, долгие годы в лесу научили его читать чужие мысли, - и он принялся ворочать в голове мою затею.
Потом подошел и... вот уж этого трудно было ждать! Он протянул руку... и коснулся моей машины.
Он положил ладонь на капот и так и стоял, словно прислушивался, есть ли там жизнь, и рад был тому, что ощутил под ладонью. Долго он так стоял.
Потом без единого слова повернулся и, не взглянув на меня, ушел обратно в бар и сел пить в одиночестве, спиной к двери.
И мне не захотелось нарушать молчание. Похоже, вот она, самая подходящая минута поехать, попытать счастья.
Я сел в машину и включил зажигание.
"Сколько миль из нее можно выжать? Какое ей нужно горючее?" - подумал я. И покатил.
Я катил по шоссе, не глядя ни направо, ни налево, так и ездил добрый час взад и вперед и порой на секунду-другую зажмуривался, так что запросто мог съехать с дороги и перевернуться, а то и разбиться насмерть.
А потом, около полудня, солнце затянуло облаками, и вдруг я почувствовал - все хорошо.
Я поднял глаза, глянул на гору и чуть не заорал.
Могила исчезла.
Я как раз спустился в неглубокую ложбину, а впереди на дороге одиноко брел старик в толстом свитере.
Я сбросил скорость, и, когда нагнал пешехода, машина моя поползла с ним вровень. На нем были очки в стальной оправе; довольно долго мы двигались бок о бок, словно не замечая друг друга, а потом я окликнул его по имени.
Он чуть поколебался, потом зашагал дальше.
Я нагнал его на своей машине и опять сказал:
- Папа.
Он остановился, выжидая.
Я затормозил и сидел, не снимая рук с баранки.
- Папа, - повторил я.
Он подошел, остановился у дверцы.
- Разве я вас знаю?
- Нет. Зато я знаю вас.
Он поглядел мне в глаза, всмотрелся в лицо, в губы.
- Да, похоже, что знаете.
- Я вас увидал на дороге. Думаю, нам с вами по пути. Хотите, подвезу?
- Нет, спасибо, - сказал он. - В этот час хорошо пройтись пешком.
- Вы только послушайте, куда я еду.
Он двинулся было дальше, но приостановился и, не глядя на меня, спросил:
- Куда же?
- Путь долгий.
- Похоже, что долгий, по тому, как вы это сказали. А покороче вам нельзя?
- Нет, - отвечал я. - Путь долгий. Примерно две тысячи шестьсот дней, да прибавить или убавить денек-другой и еще полдня.
Он вернулся ко мне и заглянул в машину.
- Значит, вон в какую даль вы собрались?
- Да, в такую даль.
- В какую же сторону? Вперед?
- А вы не хотите вперед? Он поглядел на небо.
- Не знаю. Не уверен.
- Я не вперед еду, - сказал я. - Еду назад.
Глаза его стали другого цвета. Мгновенная, едва уловимая перемена, словно в облачный день человек вышел из тени дерева на солнечный свет.
- Назад...
- Где-то посредине между двух и трех тысяч дней, день пополам, плюс-минус час, прибавить или отнять минуту, поторгуемся из-за секунды, - сказал я.
- Язык у вас ловко подвешен, - сказал он.
- Так уж приходится, - сказал я.
- Писатель из вас никудышный, - сказал он. - Кто умеет писать, тот говорить не мастер.
- Это уж моя забота, - сказал я.
- Назад? - Он пробовал это слово на вес.
- Разворачиваю машину, - сказал я. - И возвращаюсь вспять.
- Не по милям, а по дням?
- Не по милям, а по дням.
- А машина подходящая?
- Для того и построена.
- Стало быть, вы изобретатель?
- Просто читатель, но так вышло, что изобрел.
- Если ваша машина действует, так это всем машинам машина.
- К вашим услугам, - сказал я.
- А когда вы доедете до места, - начал старик, взялся за дверцу, нагнулся, сам того не замечая, и вдруг спохватился, отнял руку, выпрямился во весь рост и тогда только договорил: - Куда вы попадете?
- В десятое января тысяча девятьсот пятьдесят четвертого.
- Памятный день, - сказал он.
- Был и есть. А может стать еще памятней.
Он не шевельнулся, но света в глазах прибавилось, будто он еще шагнул из тени на солнце.
- И где же вы будете в этот день?
- В Африке, - сказал я.
Он промолчал. Бровью не повел. Не дрогнули губы.
- Неподалеку от Найроби, - сказал я.
Он медленно кивнул. Повторил:
- В Африке, неподалеку от Найроби.
Я ждал.
- И если поедем - попадем туда, а дальше что? - спросил он.
- Я вас там оставлю.
- А потом?
- Вы там останетесь.
- А потом?
- Это все.
- Все?
- Навсегда, - сказал я.
Старик глубоко вздохнул, провел ладонью по краю дверцы.
