Машина пробуждения полностью

Наблюдая за тем, как раскрывается небольшой портал, Лалловё вновь испытала острую потребность в том, чтобы понять, каким образом ее мать превратилась из нечестивой королевы в этот механический кошмар и почему благодаря машине ее могущество только возросло. Пока мать постоянно стоит у нее за спиной, Лалловё не могла позволить себе действовать с той убийственной жестокостью, с какой хотела, – приходилось искать способы играть в своих интересах, одновременно изображая покорность.

В середине кровавого пятна что-то заблестело, и голову Лалловё вновь пронзил спазм боли. Золотой овал – более приплюснутый, чем яйцо, но потолще карманных часов – прошел сквозь бумагу, поднимаясь над гладкой поверхностью стола.

Лалловё поспешила подхватить предмет, высвободив его из чернильной вульвы. Беглый осмотр не позволил понять ни назначения этого овала, ни того, зачем мать прислала его, и, только очистив его от багряно-черной влаги, Лалловё осознала, что именно она держит в руках. Золотая безделушка вибрировала от переполнявшей ее энергии, и маркиза ощутила скрытое в глубине посылки дуновение магии. А еще – электрический гул. Эта красивая штучка оказалась машиной.

Той самой машиной, что превратила мать в чудовище.

Сесстри бушевала. Эшер сам не понимал, каким образом его собственный гнев сменился кротостью, но эта женщина ухитрилась присвоить себе ту ярость, которая по праву должна была принадлежать ему. Он и подумать не мог, что ее будет заботить судьба Купера; она видела его в Апостабище? С Мертвым Парнем? И Купер сохранил пупок?

– Так он не умирал? – обхватил голову могучими серыми руками Эшер и посмотрел на Сесстри побитым щенком.

– Нет, и я дожидалась вашего возвращения, а ты просто избавился от него, словно от простого мусора, тупица ты, тупица! – Она фыркнула, пытаясь сдуть прядь волос, упавшую на лицо.

– Почему ты не сказала сразу?

– Я… я не знаю… Кобыльи сиськи, Эшер, должно быть, сама пыталась осмыслить это. Я же не предполагала, что ты бросишь его валяться в канаве!

– Я его не оставлял в канаве!

Желание буянить оставило Эшера. Он помнил, что как-то, когда Сесстри очередной раз взбесила человеческая глупость, она выследила всех до последнего наемных убийц семейки Теренс-де’Гис и пинком под зад отправила их к новым жизням.

– Мы вернулись туда, откуда начали, только теперь все еще хуже, – кипела она. – Потому что один молодой не тупица вздумал попутешествовать по Неоглашенграду в сопровождении Мертвого Парня. Я об этом уже упоминала? Купер напился и гулял под ручку с прислужником вот этих. – Она махнула рукой в сторону окон, за которыми виднелись пылающие башни, освещавшие своим огнем ночное небо.

– Твою ж мать! – с отчаянием пробормотал Эшер, и тут раздался настойчивый стук в дверь.

– Дружок, ты уверен, что это нужное место? – услышал Эшер с улицы детский голос.

– Это единственное известное мне место, – ответил ему другой, и от этого звука на лице серого человека возникла счастливая улыбка.

Он вскочил, торопливо распахнул дверь и сгреб Купера в медвежьи объятия.

– Прости меня, прости, прости! – кричал Эшер, кружа Купера по комнате, – ну, или, во всяком случае, пытаясь. – Никогда больше тебя не брошу, мой маленький невероятный друг.

– Иди к черту!

Купер отпихнул Эшера, хотя почему-то и не испытывал злости, которую, как ему казалось, должен был питать к этому человеку. Отчасти причина крылась в том, что Никсон пытался тем временем стянуть с Купера футболку, отвлекая его внимание от огромной серой обезьяны, бросившей американца на произвол судьбы посреди этого кошмарного города.

Никсон задрал его футболку к шее, хотя едва доставал Куперу до пояса, – для своего возраста не вышел ростом.

– Ну же, приятель, отдавай мою футболку, – потребовал Никсон, ткнув Купера в бок. – Кстати, а что на ней написано? Что такое «Данциг»?[10]

Спустя мгновение немальчик добавил:

– Вот дерьмо! Парень, да у тебя же пупок. Откуда? – Никсон смерил свою находку полным подозрительности взглядом, и Купер оттолкнул его.

– Что такого-то? – Американец смотрел удивленно. – Конечно же, у меня есть пупок. Он вообще-то у всех есть.

Никсон указал пальцем на собственный гладкий живот.

– Боже Иисусе, да ни у кого здесь его нет, болван.

Теперь глаза на пухлом лице Купера и вовсе походили на две тарелки.

– Прошу прощения? Чего ни у кого, мать его, нет?

– Тише, тише, – поднял руки в успокаивающем жесте Эшер. – Слушай, Купер, так уж выходит, что ты на самом деле не совсем-то и умер.

Прежде чем американец успел что-либо сказать, в разговор встряла Сесстри:

– Это все моя вина. Я обратила на него внимание, еще когда осматривала. Я просто не… – Она помедлила.

Купер отчаянно заморгал.

– Постой, на что именно ты обратила внимание?

– Твой пупок. Пойми, Купер, это ведь просто шрам, не более. А все шрамы пропадают, когда умираешь.

– Ничего не понимаю. – Он говорил чистую правду. – И почему ты говоришь мне об этом только теперь?