Машина пространства полностью

Неистовая, как дыхание взбешенного дракона льдов, буря выла на замерзшем плато. Зародившись в циклонической круговерти южной части Тихого океана в полутора тысячах миль от чилийского побережья и в тысяче миль южнее острова Пасхи, буря вышла из штопора и понеслась к полюсу, плоской волной напирая на морозный воздух. Усиливаясь, она бушевала над плавучими льдами моря Амундсена и, под углом преодолевая линию терминатора, врывалась в антарктическую ночь, зимнюю ночь, в которой ничто живое не в состоянии двигаться по поверхности этой земли. Ветер разбивался о прибрежную цепь гор, отрывая острые крупицы льда и неся их на юг к плато и еще дальше за его пределы.

На просторах плато, возвышающегося на полторы тысячи метров над уровнем моря, ветер не знал жалости – буря разгонялась над гладкой ледяной поверхностью до полутора сотен километров в час и даже больше. Соприкоснись с этим ветром обнаженная человеческая плоть, она кристаллизовалась бы, разбилась и рассыпалась осколками в считанные минуты. Ни один человек не в состоянии выдержать такой холод более нескольких секунд.

Это была первая буря нынешней зимы.

На глубине ста восьмидесяти метров прямо на скальной породе плато – породе, которая не знала теплого прикосновения солнечных лучей миллионы лет, а возможно и никогда, – человек осмелился заняться строительством. Хорошо освещенная, прекрасно вентилируемая и обогреваемая центральным отоплением, в полной секретности и абсолютной недоступности выполняла свои функции Станция Передовой Техники.

Единственные видимые на поверхности знаки ее существования – несколько надежно установленных вех, которыми отмечена каждая шахта входа. В летние месяцы здесь была взлетно-посадочная полоса, иногда она оборудовалась и зимой. В этом году ожидался еще один рейс. Самолет прилетит, когда буря иссякнет, а затем на следующие пять месяцев должен наступить перерыв в авиасообщении.

Людям станции необходимы покой и безопасность плато. Более четырехсот ученых и их ассистентов трудились здесь, каждый по своей специальности – биохимии, физике частиц, ядерной физике и технике, бактериологии, – как правило, в полной изоляции друг от друга.

В действительности станция занимала не только те несколько квадратных метров поверхности антарктической скальной породы, о которых заявлялось официально. Это была сложная система научно-исследовательских блоков, соединенных множеством пробитых во льду тоннелей. Ее общая площадь составляла около восьмидесяти квадратных километров, а на строительство ушло целых десять лет.

В одной из лабораторий в южном конце станции в мягком пластмассовом кресле удобно устроился доктор Элиас Уэнтик и ласкал морду крысы, которая лежала у него на коленях. Животное нежно тыкалось носом в ладонь, которой он похлопывал крысу с отсутствующим видом.

Его ассистент, высокорослый нигериец по имени Абу Нгоко, склонившись над столом, приводил в порядок разбросанные перед ним записи.

– Мы должны остановиться, доктор Уэнтик, – внезапно подняв голову, заговорил он. – Нам не по карману ограничиваться всего одной технической деталью.

– Но с этим ничего не поделаешь, – мягко возразил Уэнтик. – Здесь нет никого, кто бы хотел покончить с этим больше, чем я.

– Вам известно, что я имею в виду не только это.

– Мы продвигаемся недостаточно быстро? Мы должны найти какой-то альтернативный процесс?

– Да.

Знаю, что ты имеешь в виду, и согласен с тобой, подумал Уэнтик. Можно дойти до бешенства из-за задержки, причина которой лежит в том, что, вероятно, к делу не относилось вовсе.

Вероятно… Не относилось. Уэнтик понимал, что их движение вслепую – всего лишь до поры; проблема в том, продолжать или… Или что? Альтернатива его страшила.

Он опустил взгляд на крысу. Дня через три, если не раньше, она умрет. Наркотик действует на этих животных именно так, как должен действовать. Но в пределах шестидневного курса его приема умирали все подопытные животные. Было изменение обмена веществ у грызунов непосредственным результатом действия состава, или это изменение вызывал какой-то побочный эффект, Уэнтик не знал. На станции нет других животных, с которыми можно было бы поэкспериментировать, невозможно и получить их до окончания зимы.

Оставалось провести пробу только на одном доступном виде животных – на человеке.

Несколько дней Уэнтик и Нгоко спорили обо всех «за» и «против». Нгоко хотел попытаться; Уэнтик рекомендовал воздержаться. Нгоко страстно желал провести эксперимент на самом себе, но Уэнтику хотелось разработать другие варианты наркотика в виде газообразной или жидкой смесей, а потом подождать окончания зимы, когда можно будет получить другие виды лабораторных животных.

Как бы там ни было, он уже пробует наркотик на себе вопреки собственным возражениям, хотя и не позволяет того же Нгоко.