Его голова ударяется о стол, тело заваливается вперед. Он падает с кресла и лежит на спине, не чувствуя своего тела. Он парит, объятый светом чуда, светом знания — знания, вечно двигающегося к дальним пределам реальности, знания, которое умирает, чтобы родиться.
ВСЕВИДЯЩЕЕ ОКО
Полдень на Хорсферри-роуд, 12 ноября 1855 года. Изображение получено Э. Дж. С. Халлкупом из Отдела криминальной антропометрии.
Фотоаппарат «Эксцельсиор», произведенный фирмой Толбота [124], зафиксировал одиннадцать человек, спускающихся по широким ступеням Центрального статистического бюро. Триангуляция показывает, что вооруженный телеобъективом Халлкуп находился на крыше одного из издательств, расположенных по Холиуэлл-стрит.
Впереди идет Лоренс Олифант. Его взгляд из-под черных полей цилиндра спокоен и ироничен.
Высокие матовые цилиндры создают мотив многократно повторяющихся вертикалей, обычный для фотоснимков того периода.
Как и все остальные, Олифант одет в темный сюртук и узкие брюки чуть более светлого оттенка. Его горло обмотано темным шелковым шарфом. Общее впечатление — личность солидная и достойная, хотя что-то в осанке мистера Олифанта наводит на мысль о небрежной походке спортсмена.
Остальные люди — адвокаты, сотрудники Бюро и высокопоставленный представитель заводов «Колгейт».
На заднем плане над Хорсферри-роуд висят медные, в черной защитной обмазке телеграфные провода.
Увеличение показывает, что блеклые кляксы, усеивающие провода, — голуби.
Несмотря на то что день не по сезону ясен, Олифант, частый посетитель Бюро, раскрывает зонтик.
Цилиндр представителя «Колгейт» украшен продолговатой запятой белого голубиного помета.
Олифант сидел в маленькой приемной чуть поодаль от застекленной двери, ведущей в кабинет врача. Яркие цветные плакаты, густо развешанные по тускло-желтым стенам, со всеми подробностями показывали, что могут сделать болезни с человеком. Книжный шкаф ломился от затрепанных медицинских фолиантов. Резные деревянные скамьи попали сюда не иначе, как из какой-то разоренной церкви, посередине пола лежал линялый шерстяной половик.
Взгляд Олифанта рассеянно скользнул по красного дерева футляру для медицинских инструментов и огромному свертку корпии, также имевшим свое место в книжном шкафу.
Кто-то окликнул его по фамилии.
За стеклянной дверью кабинета мелькнуло лицо. Мертвенно бледное, выпирающий лоб облеплен прядями влажных темных волос.
— Коллинз, — пробормотал Олифант. — Капитан Свинг.
И другие лица, легион лиц — лица исчезнувших, чьи имена стерты и забыты.
— Мистер Олифант?
Доктор Макнил стоял на пороге распахнутой двери и смотрел прямо на него. Чуть смущенный Олифант встал и машинально оправил сюртук.
— Вы вполне здоровы, мистер Олифант? Секунду назад у вас было совершенно необычное выражение лица.
Макнил был сухощав, имел аккуратно подстриженную бородку, темно-каштановые волосы и светло-серые, почти бесцветные глаза.
— Спасибо, я здоров. А как вы себя чувствуете, доктор Макнил?
— Прекрасно, благодарю вас. После недавних событий начали появляться интересные симптомы, мистер Олифант. У меня сейчас лечится один джентльмен, который сидел наверху паробуса, шедшего по Риджент-стрит как раз тогда, когда прямо в бок этому экипажу врезался другой паровой экипаж, мчавшийся со скоростью около двадцати миль в час!
— Правда? Подумать только…
К ужасу Олифанта доктор с видимым удовлетворением потер белые, с длинными изящными пальцами руки.
— Никаких
Макнил провел Олифанта в дверь и далее в обшитый деревом кабинет, всю обстановку которого составляли зловещие электромагнетические устройства. Олифант повесил сюртук и жилет на красного дерева вешалку; оставшись в крахмальной манишке и подтяжках, он чувствовал себя до крайности нелепо.
— А как ваши… «приступы», мистер Олифант?
— Благодарю, с последнего сеанса — ни одного. (А правда ли это? Трудно сказать…)
— Нарушений сна не наблюдается?
— Да, пожалуй, нет.
— Какие-нибудь необычные сны? Сны, от которых вы просыпаетесь?
— Нет, ничего такого.
В блеклых внимательных глазах мелькнуло что-то вроде недоверия.
— Очень хорошо.
Олифант привычно забрался на «манипуляционный стол» Макнила, представлявший собой нечто среднее между шезлонгом и дыбой палача. Все сегменты этой диковатой суставчатой конструкции были обтянуты жесткой холодной гобеленовой материей с гладко вытканным машинным орнаментом.
Олифант попытался устроиться поудобнее, однако врач делал это абсолютно невозможным, подкручивая то один, то другой из многочисленных латунных маховичков.
— Не ерзайте, — строго сказал он. Олифант закрыл глаза.
