– Никаких
Макнил провёл Олифанта в дверь и далее в обшитый деревом кабинет, всю обстановку которого составляли зловещие электромагнетические устройства. Олифант повесил сюртук и жилет на красного дерева вешалку; оставшись в крахмальной манишке и подтяжках, он чувствовал себя до крайности нелепо.
– А как ваши… «приступы», мистер Олифант?
– Благодарю, с последнего сеанса – ни одного. (А правда ли это? Трудно сказать…)
– Нарушений сна не наблюдается?
– Да, пожалуй, нет.
– Какие-нибудь необычные сны? Сны, от которых вы просыпаетесь?
– Нет, ничего такого.
В блеклых внимательных глазах мелькнуло что-то вроде недоверия.
– Очень хорошо.
Олифант привычно забрался на «манипуляционный стол» Макнила, представлявший собой нечто среднее между шезлонгом и дыбой палача. Все сегменты этой диковатой суставчатой конструкции были обтянуты жёсткой холодной гобеленовой материей с гладко вытканным машинным орнаментом.
Олифант попытался устроиться поудобнее, однако врач делал это абсолютно невозможным, подкручивая то один, то другой из многочисленных латунных маховичков.
– Не ёрзайте, – строго сказал он. Олифант закрыл глаза.
– Ну и пройдоха же этот Поклингтон.
– Прошу прощения? – Олифант раскрыл глаза. Макнил нависал над ним, нацеливая железную спираль, прикреплённую к шарнирной лапе штатива.
– Поклингтон. Он пытается приписать себе честь ликвидации лаймхаузской холеры.
– Первый раз слышу. Он врач?
– Если бы. Этот тип
– Что-то я не очень понимаю.
– Ничего удивительного, сэр! Этот человек – или дурак, или шарлатан. Он написал в «Таймс», что холера происходит от грязной воды.
– Вы считаете это полной бессмыслицей?
– Это в корне противоречит просвещённой медицинской теории. – Макнил взялся за второй провод. – Дело в том, что этот Поклингтон в большом фаворе у лорда Бэббиджа. Он организовал вентиляцию пневматических поездов.
Уловив в голосе Макнила зависть, Олифант испытал лёгкое злорадное удовлетворение. Выступая на похоронах Байрона, Бэббидж сожалел о том, что даже и в наше время медицина всё ещё остаётся скорее искусством, чем наукой. Речь, конечно же, широко публиковалась.
– А теперь прошу закрыть глаза – на случай, если проскочит искра. – Врач натягивал огромные, плохо гнущиеся кожаные рукавицы.
Он присоединил провода к массивной гальванической батарее; комната наполнилась жутковатым запахом электричества.
– Попытайтесь, пожалуйста, расслабиться, мистер Олифант, чтобы облегчить обращение полярности!
На Хаф-Мун-стрит сиял фонарь Вебба – прозрачная желобчатая коринфская колонна, питаемая газом из канализационных труб. На период чрезвычайного положения все остальные лондонские «веббы» были отключены – из боязни протечек и взрывов. И действительно, по меньшей мере на дюжине улиц мостовые оказались разворочены взрывами, большинство из которых приписывали всё тому же газу. Лорд Бэббидж не раз и не два высказывался в поддержку метода Вебба, в результате чего каждый школьник знал, что метан, производимый одной-единственной коровой за её недолгую коровью жизнь, может целые сутки обеспечивать среднюю британскую семью теплом и светом.
Подходя к георгианскому фасаду своего дома, Олифант взглянул на фонарь. Его свет был ещё одной явной приметой возвращения к обычной жизни, только что толку в этих приметах. Грубая форма социального катаклизма миновала, с этим не приходится спорить, однако смерть Байрона породила волны нестабильности; в воображении Олифанта они расходились кругами, как рябь от брошенного в воду камня, накладываясь на волны, распространяющиеся из других, не столь очевидных очагов возбуждения, и создавая зловеще непредсказуемые области турбулентности – вроде истории с Чарльзом Эгремонтом и теперешней антилуддитской охотой на ведьм.
Олифант с абсолютной уверенностью профессионала знал, что луддизм ушёл в прошлое; несмотря на все усилия кучки бешеных анархистов, лондонские беспорядки прошлого лета не имели никакой осмысленной политической программы. Радикалы без лишних споров удовлетворили все разумные требования рабочего класса. Байрон всегда умел смягчить правосудие театральными жестами милосердия. Луддитские вожаки прошлых времён, заключившие мир с радикалами, стали теперь вполне благополучными руководителями респектабельных профсоюзов и ремесленных гильдий. Некоторые из них превратились в богатых промышленников и жили бы горя не зная, если бы не Эгремонт, беспрестанно припоминавший отставным борцам за народное дело их прошлые убеждения.
