Вторая волна луддизма поднялась в бурные сороковые; на этот раз она была направлена непосредственно против радикалов, сопровождалась политическими требованиями и всплеском насилия. Но эта волна погасла в хаосе взаимных предательств, а наиболее дерзких её вдохновителей, таких как Уолтер Джерард, постигла судьба всех революционеров-романтиков. Сегодня группы вроде манчестерских «Адских котов», к которым принадлежал в детстве Майкл Рэдли, выродились в обыкновенные молодёжные банды и не преследовали больше никаких политических целей. Влияние «капитана Свинга» всё ещё ощущалось в отсталой Ирландии, даже в Шотландии, но Олифант относил это за счёт аграрной политики радикалов, которая сильно отставала от их блестящего руководства промышленностью. Нет, думал он, входя в распахнутую Блаем дверь, дух Неда Лудда едва ли бродит ещё по земле. Но как тогда прикажете понимать Эгремонта с его неистовой кампанией?
– Добрый вечер, сэр.
– Добрый вечер, Блай.
Он отдал слуге цилиндр и зонтик.
– На кухне есть холодное баранье жаркое, сэр.
– Вот и прекрасно. Я пообедаю в кабинете.
– Чувствуете себя хорошо, сэр?
– Да, благодарю.
Магниты Макнила разбередили боль в спине, а может, всему виной его проклятый манипуляционный стол, на котором и здоровый-то человек хребет себе сломает. Этого врача порекомендовала ему леди Брюнель – блистательная карьера лорда Брюнеля была связана с огромным количеством железнодорожных поездок, что пагубно отразилось на состоянии его позвоночника. Макнил диагностировал «таинственные приступы» Олифанта как симптомы «железнодорожного хребта» – травматического изменения магнитной полярности позвонков. Новейшие теории рекомендовали в подобных случаях электромагнитную коррекцию – ради чего, собственно, Олифант и являлся еженедельно на Харли-стрит. Манипуляции шотландца напоминали Олифанту болезненно пылкое увлечение его собственного отца месмеризмом.
Олифант-старший сперва отслужил своё генеральным прокурором Капской колонии, а затем был переведён на Цейлон председателем Верховного суда. Неизбежная скособоченность домашнего образования привела к тому, что Олифант блестяще владел современными языками, оставаясь, однако, абсолютным невеждой в латыни и греческом. Его родители исповедовали некую весьма эксцентричную разновидность евангелизма, и хотя Олифант сохранил (в тайне от всех окружающих) некоторые элементы их веры, отцовские эксперименты он вспоминал со странным ужасом: железные жезлы, магические кристаллы…
Интересно, спрашивал он себя, поднимаясь на второй этаж, как приспособится леди Брюнель к жизни супруги премьер-министра?
Стоило ему ухватиться покрепче за перила, как японская рана запульсировала тупой болью.
Вынув из жилетного кармана трёхбородчатый ключ «модзли», он отпер дверь кабинета; Блай, в чьём распоряжении находился единственный дубликат ключа, уже зажёг газ и растопил камин.
Обшитый дубом кабинет неглубоким трёхгранным эркером выходил в парк. Старинный, аскетически простой трапезный стол, тянувшийся через всю комнату, служил Олифанту вместо письменного. Современное конторское кресло на стеклянных роликах регулярно мигрировало от одной стопки изучаемых Олифантом документов к другой. Вследствие постоянных перемещений кресла ролики уже заметно протёрли ворс синего аксминстерского ковра.
Ближний к окну конец стола занимали три телеграфных аппарата «Кольт и Максвелл»; их ленты выползали из-под стеклянных колпаков и белыми змейками ложились в стоящие на полу проволочные корзинки. Кроме принимающих аппаратов, здесь имелись передатчик с пружинным приводом и шифрующий перфоратор последнего правительственного образца. Провода всех этих устройств, заключённые в тёмно-красную шёлковую оплётку, уходили в подвешенный к люстре орнаментальный глазок, затем тянулись к стене и прятались за полированной латунной пластиной с эмблемой Министерства почт.
Один из приёмников застучал. Олифант прошёл вдоль стола и начал читать телеграмму, выползавшую из массивной, красного дерева подставки прибора.
«ОЧЕНЬ ЗАНЯТ ЛИКВИДАЦИЕЙ ЗАГРЯЗНЕНИЙ НО ЗАХОДИТЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО ТОЧКА УЭЙКФИЛД КОНЕЦ»
Дверь распахнулась; Блай внёс в кабинет поднос с нарезанной ломтями бараниной и бранстонским острым соусом.
– Я принёс ещё бутылку эля, сэр.
Он застелил салфеткой часть стола, которая оставлялась свободной специально для этой цели и расставил посуду.
– Спасибо, Блай.
Олифант поддел кончиком пальца ленту с сообщением Уэйкфилда и уронил её в проволочную корзинку.
Блай налил эль в кружку, а затем удалился с подносом и пустой керамической бутылкой; Олифант подкатил кресло и принялся намазывать мясо соусом.
Уединённую трапезу прервал стук правого аппарата. Левый, по которому Уэйкфилд прислал своё приглашение на ленч, был зарегистрирован на личный номер Олифанта. Правый – это значит какое-нибудь полицейское дело, скорее всего – Беттередж или Фрейзер. Олифант отложил нож и вилку.
Из прорези выползала лента.
