Лондонцы успели привыкнуть к сомнительным ароматам своей подземки, но это было нечто совсем иного порядка. В сравнении с удушающим зноем улиц, шедший снизу воздух был даже прохладен, однако в нём ощущался запах смерти, словно что-то сгнило в закупоренной стеклянной банке. Билетная касса была закрыта; на её окошке висела записка: «ПРОСИМ ПРОЩЕНИЯ ЗА НЕУДОБСТВА». И ни слова, что там и почему, об истинной природе неполадок.
На противоположной стороне Кортфилд-роуд у гостиницы «Бейлиз» стояли запряжённые лошадьми кэбы. Мэллори совсем было собрался перейти улицу, как вдруг заметил неподалёку свободный вроде бы кэб. Сделав знак кучеру, он подошёл к дверце и увидел пассажира, только что по-видимому приехавшего. Мэллори отступил на шаг, в естественной надежде, что пассажир сейчас сойдёт, однако тот, явно недовольный присутствием незнакомца, прижал ко рту носовой платок, сложился пополам так, что голова его исчезла из вида, и зашёлся сухим, мучительным кашлем. Возможно, он был нездоров – или только что из подземки, не успел ещё отдышаться.
Нервы Мэллори были на пределе; он не стал ждать, сел в один из свободных кэбов и коротко приказал: «Пикадилли».
Кучер цокнул мокрой от пота кляче, и она уныло потрусила по Кромвель-роуд. Как только кэб двинулся с места и в окно повеяло слабым ветерком, жара стала не столь гнетущей, и Мэллори чуть приободрился. Кромвель-роуд, Терлоу-плейс, Бромптон-роуд – в своих грандиозных планах переустройства города правительство отвело эти части Кенсингтона и Бромптона под огромный комплекс музеев и дворцов Королевского общества.
Один за другим проплывали они за окном кэба в невозмутимом величии своих куполов и колоннад: физика, экономика, химия… Некоторые новации радикалов вызывают, мягко говоря, удивление, размышлял Мэллори, но трудно отрицать разумность и справедливость того, что учёным, посвятившим себя благороднейшему труду на благо человечества, предоставляются великолепные здания. Кроме того, польза этих дворцов для науки многократно превышает затраты на их строительство.
По Найтсбридж-роуд, через Гайд-парк-корнер, к Наполеоновым вратам[79], дару Луи-Наполеона в память об англо-французской Антанте. Мощный остов огромной чугунной арки поддерживал целую толпу крылатых амурчиков и задрапированных дам с факелами. Красивый монумент, думал Мэллори, и к тому же в новейшем вкусе. Массивная элегантность врат словно отрицала самоё мысль о том, что когда-либо существовали хоть малейшие разногласия между Великобританией и её вернейшим союзником, имперской Францией. А «недоразумение» наполеоновских войн, криво усмехнулся про себя Мэллори, можно свалить на тирана Веллингтона[80].
Хотя памятника герцогу Веллингтону в Лондоне не было, Мэллори временами казалось, что память об этом человеке витает в городе, словно призрак. Триумфатор Ватерлоо, прославленный некогда как спаситель британской нации, Веллингтон был пожалован пэрством и занял высочайший государственный пост. Но в нынешней Англии его поносили как хвастливого и самодовольного изверга, второго короля Джона[81], палача своего народа. Ненависть радикалов к их давнему и грозному врагу выдержала испытание временем. Со смерти Веллингтона выросло уже целое поколение, но премьер-министр Байрон всё ещё при каждом удобном случае втаптывал память герцога в грязь.
Мэллори был вполне лояльным членом радикальной партии, однако его не убеждала пустая брань. Про себя он придерживался собственного мнения о давно умершем тиране. В первое своё посещение Лондона шестилетний тогда Мэллори имел счастье видеть герцога; тот проезжал по улице в золочёной карете с эскортом из вооружённых, лихо галопирующих всадников. Мэллори тогда поразили не столько знаменитое крючконосое лицо, обрамлённое бакенбардами и подпираемое высоким воротничком, суровое и молчаливое, сколько благоговейная смесь страха и радости на отцовском лице.
Было это очень давно, в 1831 году, первом году смутных времён и последнем старого режима Англии, однако вид лондонских улиц всё ещё пробуждал в Мэллори слабый отзвук детских впечатлений. Через несколько месяцев, уже в Льюисе, его отец бурно радовался, когда пришло известие о смерти Веллингтона от руки бомбиста. Но мальчик тайком плакал, сам не зная из-за чего.
Мэллори видел в Веллингтоне человека, безнадёжно утратившего контакт с реальностью, слепую жертву непонятных ему самому сил; герцог напоминал ему не столько короля Джона, сколько Карла Первого[82]. Он безрассудно защищал интересы тори, разложившейся аристократии, класса, обречённого уступить власть поднимающемуся среднему сословию и учёным-меритократам[83]. И это при том, что сам Веллингтон к аристократии не принадлежал, когда-то он был простым Артуром Уэллсли, ирландцем довольно скромного происхождения.
