То, что произошло затем в зале, трудно себе представить. Это был неописуемый взрыв энтузиазма, припадок массового внезапного безумия, охватившего толпу, и, когда возбуждение улеглось, никто не рискнул уже поднять голос за отвергнутое предложение.
Все это мы узнали, конечно, гораздо позже.
В Вильмингтоне же мы прочли только что полученное правительственное сообщение, говорившее о принятом решении в коротких, но далеко не твердых словах, носивших на себе отпечаток ночных событий в конгрессе.
Это было очень похоже на решение, вырванное из горла, но для нас, в конце концов, это было безразлично. Руки у нас были развязаны, и мы могли действовать.
Впрочем, тут же нам стало ясно, что это известие, если бы даже оно было и другого характера, уже ничего изменить не могло.
Правительство в сущности оставалось таким только по имени. Судя по всем сведениям, вся страна была в огне, и кучка людей, заседавших в Капитолии, оказалась утлым суденышком среди бушевавшего моря.
В Сан-Франциско уже сконструировалась революционная власть, и спешно формировалась армия, пополняемая десятками тысяч из промышленных районов.
В соседней Пенсильвании также все бурлило и кипело, и правительство потеряло там всякую силу и значение.
Рано утром во вторник, с первыми лучами солнца, наши две машины поднялись и взяли курс на северо-восток.
Через полтора часа перед нами легли очертания огромного города, уже отсюда поразившего нас своим видом, указывавшим на необычайные события. Трубы заводов и фабрик, поднимавшиеся целым лесом среди каменного хаоса, не несли своего обычного дымного покрова, свидетеля работы и движения. Пустыми, мертвыми пальцами воткнулись они в розовеющее небо и говорили о смерти и запустении.
Зато облаками дыма затянуло порт, где толкались в беспорядке казавшиеся неуклюжими насекомыми пароходы. На вокзалах была такая же пустота и тишина, как на заводах: очевидно, загроможденные при крушении пути так и остались закупоренными и бесполезными в этом городе, потерявшем смысл. В восточном углу, вблизи моста в Бруклин, большое пространство было в огне, охватившем опустевшие кварталы. Здесь было сплошное облако густого дыма, относимое ветром к Лонг-Айленду.
Мы опустились у окраины Джерси, несколько в стороне от главной железнодорожной линии, идущей на запад, у большой дороги на Тренто. Я никогда не забуду зрелища, открывшегося нам отсюда. Шоссе было все целиком запружено нескончаемым потоком людей, лошадей, экипажей, телег, огромной массой без конца и начала двигавшихся в несколько рядов по дороге, по обочинам и просто полем по обе стороны, словно разлившаяся и вышедшая из берегов река. Отсюда, издали до нас доносился только смутный гул, в хаосе которого тонули отдельные звуки.
Мы сделали попытку узнать, находимся ли мы в зоне действия лучей с Памлико-Саунда или эта паника — последствие уже закончившейся катастрофы.
Мы с майором Самюэлем первые попробовали снять шлемы и вздохнуть свежим воздухом, но в ту же минуту пожалели о сделанном, — по крайней мере я. У меня всегда было слабое сердце, и сильные волнения нередко вызывали отчаянные припадки сердцебиения. И сейчас я сразу почувствовал знакомое жуткое ощущение острой боли в сердце, сопровождаемое приступом неодолимого страха; меня охватило безумное желание куда-то бежать, словно по пятам следовал грозный, неумолимый враг. Я начал терять власть над собой. Мне напомнило это ужас, испытанный мною во время великой войны, когда на меня под ударом тяжелого снаряда рухнул деревянный блиндаж, и я оказался заживо погребенным в этом гробу, в трех аршинах под землей. Я пробыл под этими обломками три часа и считал себя погибшим. Я был убежден, что спасения быть не может, и мысль о том, что я задохнусь в этой невыносимой атмосфере, пропитанной запахом дыма, пороха и еще каким-то нестерпимо острым и тяжелым, тянувшимся одуряющей струей из щели у самого лица, — лишала меня сознания. Я старался взять себя в руки, упрекал себя в трусости, в животной привязанности к жизни, наконец, приводил себе тысячи доводов, чтобы убедить самого себя в том, что спасение возможно, и вернуть самообладание, но не мог освободиться от дикого, звериного страха, заставлявшего меня кричать в своей могиле и царапать землю совершенно непроизвольными движениями.
