Когда меня откопали, — со мной произошел первый в жизни сердечный припадок. Нечто подобное нахлынуло на меня в тот момент, когда я освободил голову от тяжелого капюшона, и я не знаю, что было бы со мной, если бы Сергей Павлович не схватил меня за плечи и не набросил быстрым движением шлем, закрепив его на место. Я после этого долго не мог прийти в себя и боялся одного из своих припадков. К счастью, дело обошлось небольшим сердцебиением.
Мои товарищи тоже сделали эту попытку и также поспешили замкнуться в спасительные одеяния. Юрию и одному из ассистентов Сергея Павловича пришлось, как и мне, прийти на помощь.
Мы убедились ясно в том, что до сих пор еще злополучный город был под действием страшного оружия Джозефа Эликотта, и что наши защитные костюмы оказались вполне ограждающими нас от него.
Кому-то из нас пришла в голову мысль взглянуть ближе на этот живой поток, стремившийся мимо нас на запад из умиравшего города. Между нами и ближайшим поворотом дороги была группа деревьев, скрывавшая нас от взоров толпы, которая, впрочем, вообще вряд ли могла бы обратить на нас внимание в своем паническом беге.
От заросли до придорожной канавы было шагов триста; здесь расстилалось пшеничное поле, колосившееся уже почти до пояса зеленым волнующимся морем. Мы вчетвером: я, майор Самюэль, Юрий и один из ассистентов Морева зашагали напрямик по полю по направлению к дороге. Даже и выйдя из-за деревьев, мы долго не обращали на себя ничьего внимания и могли беспрепятственно наблюдать этот великий исход.
Это была сплошная масса людей, катившаяся непрерывным потоком, насколько хватал глаз, направо и налево, и среди него, будто суденышки по реке, ныряли там и здесь, медленно пробираясь по запруженной дороге, всевозможные экипажи.
Несколько обычных городских кэбов, запряженных тщедушными клячами, нагруженных доверху всевозможным скарбом, две — три открытых нарядных коляски, впрочем, так же исчезающие под пестрым и разнообразным грузом, как и их менее нарядные собратья, ныряли в этих живых волнах. Несколько автомобилей, набитых людьми, пробирались сквозь толпу, тяжело пыхтя, обдавая ее клубами удушливого дыма и возбуждая поток проклятий и ругательств.
Невдалеке от нас верховой отчаянно махал над головами хлыстом и дико кричал что-то с высоты седла пешеходам. Он видимо, сопровождал громыхавшую за ним необычайного вида колымагу, какой-то архаический фургон, покрытый тысячу раз латанными полотнищами, из-под которых выглядывали все те же искаженные страхом и тревогой лица.
У самой канавы высокий загорелый мужчина в рабочей блузе с трудом удерживал на краю ее свой бедный скарб, нагроможденный на тележку вроде тех, на которых развозят овощи и молоко.
Его выражение, суровое и почти свирепое, было единственным резко запечатлевшимся в моей памяти среди общего потока лиц, исковерканных гримасой страха, усталости и злобы.
Мужчины, женщины, дети в самых разнообразных костюмах, всевозможных возрастов и положений, — красивые девушки и старые мегеры, матери с ребятишками на руках, клерки из контор, рабочие, ремесленники, какой-то заблудившийся офицер Армии Спасения, люди неопределенного вида и возраста, нарядные леди и бродяги в отрепьях, — весь калейдоскоп большого города в этом живом мелькании лиц, катился мимо нас, медленно, шаг за шагом одолевая чуть не с боем отвоевываемое пространство.
У края дороги лежало несколько неподвижных тел; этим, вероятно, уже нечего было бояться.
Верховой впереди фургона все так же кричал, и в руках у него блеснул револьвер. Толпа шарахнулась в стороны, но сейчас же сомкнулась вновь тесными волнами. В следующее мгновение, словно сдунутый ветром, всадник свалился с лошади, взвившейся на дыбы, и людское море закружилось живым водоворотом над упавшим, а из фургона раздались крики испуга, и выглянуло поразительной красоты смертельно бледное женское лицо.
Но это замешательство длилось лишь две — три минуты. Затем людской поток сомкнулся над головой человека, как река над брошенным в нее камнем, а на лошадь вскарабкался какой- то бродяга-оборванец и пытался теперь пробраться к краю дороги.
Что меня поразило, это то, что, по-видимому, животные разделяли ужас, охвативший людей. Лошади метались и бились в руках возничих; где-то в толпе надрывно и протяжно выла собака, и этот вой острым и режущим звуком вонзался в гул и рев живого моря.
Это было переселение народов, подхлестываемое неведомым и потому вдвойне непреоборимым страхом.
Захваченные этой картиной, которую мы наблюдали сквозь зеленоватые стекла шлемов, мы не заметили того, что делалось вблизи. И только тогда поняли, что на нас обращено внимание, когда рядом с нами вырос какой-то верзила с испитым лицом и растрепанными волосами, в разорванной блузе и без шапки. Он схватил за руку Юрия и закричал, покрывая своим голосом шум толпы:
— Какого чёрта эти чучела любуются тут нашей бедой?
