Даже после проведения официального вскрытия результаты вызвали больше вопросов, чем дали ответов. Уцелевшие в бункере немцы единогласно утверждали, что Гитлер застрелился — как и показывали загадочные фотографии, подтвердить достоверность которых было невозможно, — но в теле обнаружились следы цианида, во рту — осколки стекла, а вот пулю так и не нашли. Разумеется, фюрер мог раскусить ампулу с ядом и одновременно выстрелить в себя, а пуля могла потеряться, но неувязки вызывали сомнения. Позже, при повторном осмотре бункера, нашли осколок черепа, очевидно, выбитый при выходе пули. Этот осколок хранился отдельно и, насколько поняла Дебора, по-прежнему находился в руках русского правительства, хотя исследование ДНК для доказательства его происхождения так и не провели. Волошинов считал само обнаружение этого фрагмента кости подозрительным, попыткой властей заткнуть дыры в отчете о вскрытии. Более того, это не доказывало подлинности трупа, как не было и подтверждений, что осколок принадлежит тому самому телу.
Было также проведено исследование зубных протезов, найденных в саду имперской канцелярии, якобы подтвердившее, что тело принадлежало Гитлеру. Опознание основывалось на словах ассистентки зубного врача Кете-Хойзерман и зубного техника Фрица Эхтмана. Эти двое работали у личного дантиста Гитлера, доктора Фрица Блашек и были убежденными фашистами. Волошинов считал, что они вполне могли заранее сговориться о ложных показаниях. По его мнению, протезы были сделаны специально и подложены туда, где их нашли русские. Для него это служило еще одним доказательством того, что нацисты заранее планировали вывезти останки Гитлера. Вот почему тело было обожжено до неузнаваемости, но не уничтожено, чтобы русские не стали искать настоящее тело. Вот почему фотографиям было позволено попасть в руки русских. Зачем, спрашивал он, верным и почтительным фашистам фотографировать тело вождя перед тем, как его сжечь? Разве что для дезинформации.
Волошинов утверждал, что когда в 1970 году по решению КГБ останки наконец выкопали и уничтожили, Советы не столько хотели избавить мир от потенциальной нацистской святыни, сколько стремились положить конец постоянным спорам о теле, которое, как они знали, не принадлежало Гитлеру. Очевидно, русские считали невозможным — даже с новыми судебными технологиями — доказать, что тело и впрямь принадлежит Гитлеру.
Это был не он. Русские привезли тело в Магдебург и не хотели признаваться перед всем миром в своей ошибке.
Последнее доказательство — и именно оно привело Волошинова к одержимости этим личным крестовым походом — касалось его друга и наставника Меншикова. Именно свидетельства Меншикова, которыми тот частным образом поделился с отцом Александры — о том, что видел и чего не видел в Берлине в мае 1945 гола, — заставили Волошинова задуматься. И они практически убедили Дебору. Она прочитала отчет трижды, едва дыша.
В центральном коридоре бункера, у выхода к лестнице, ведущей в сад, где сожгли тела, осторожно пробиравшийся с автоматом в руках Меншиков нашел кинжал. То был не фашистский кинжал, а вещь гораздо более красивая и странная, с тонким бронзовым клинком и инкрустированный золотыми изображениями львов и колесничих: церемониальное греческое оружие бронзового века.
Наконец. Связь.
Но не микенский кинжал заставил Волошинова пятьдесят лет искать этот ящик по всему миру и не противоречия в официальной истории понуждали его писать в правительство, несмотря на все понижения по службе. Им двигала ненависть к фашизму и любовь к своей стране. Последней каплей стала смерть его друга Меншикова, которого тайно расстреляли вместе с тридцатью другими русскими офицерами за отказ подавлять восстание восточных немцев в Магдебурге в 1953 году. Именно этот факт больше любого другого подтолкнул Сергея Волошинова на борьбу.
Дебора сидела в кресле и держала в руках кинжал, найденный Меншиковым, кинжал, который тот передал своему последователю, — единственный реальный предмет среди вороха бумаг. Вещь из коллекции, которая хранилась сейчас в тайной комнате маленького музея в Атланте.
Вот она. Вот недостающая часть головоломки.
Дебора смотрела в иллюминатор, как остается позади Москва, и думала об Александре и ее муже, который подал обед с икрой и водкой, словно она — посол, а они обязаны продемонстрировать свою русскость и гостеприимство. Во время обеда Василий внимательно наблюдал за ней, но через некоторое время его внимание сосредоточилось на жене, привычная молчаливость которой, казалось, сохранялась только огромным усилием. Лицо Александры походило на плотину во время паводка, и, когда водку начали разливать в третий раз, плотина дала течь.
— Вы считаете... — начала русская, порозовев, — вы считаете, что мой отец, возможно, не был сумасшедшим?
