– Тогда кто же он?
– Здесь хватает всякого пришлого люда – сезонных рабочих. В прошлом месяце это был глухой югослав. Все они приходят и уходят.
– И со всеми ты спала?
Кандида прикусила губу.
– Никакого блондина я не знаю.
– Но если тебе так нравится трахаться, то почему бы тебе не заняться этим и со мною, – сказал фашист, расстегивая ремень. – По крайней мере, я итальянец.
Кандида отшатнулась.
– Не смей приближаться ко мне.
– Я не собираюсь тебя ни с кем делить, девочка, хотя могли бы и все по очереди. И тебя, и твою мать. Никто нас не остановит.
Кандида еще крепче сжала рукоять кухонного ножа.
– Не приближайся ко мне, – твердо и спокойно произнесла она.
Фашист снял ремень и обмотал им кулак, продолжая улыбаться.
– Что ж, если хочешь, чтобы я применил силу, то давай. Мне будет приятно выпороть такую шлюху, как ты.
– Я тебя убью, – дрожащим голосом произнесла Кандида.
Фашист остановился, глядя на острое лезвие.
Кандида молчала, испытывая страшное напряжение, подобно натянутой до предела струне. Отчаяние и страх придали ей больше сил. Стоило Гвистерини сделать хотя бы один шаг, и нож тут же оказался бы у него в животе. Фашист понял это по взгляду Кандиды.
Еще несколько мгновений прошли в полном молчании. Затем Гвистерини отвел взгляд и начал вновь перепоясываться ремнем.
– Ненавижу предателей. Повесил бы их всех. Если бы ты, шлюха, попалась мне где-нибудь один на один, то я вспорол бы тебе брюхо, а у твоего дружка отрезал яйца и затолкал тебе в рот.
Звуки разбитого стекла донеслись откуда-то сверху и стало слышно, как мать с кем-то отчаянно боролась.
–
Один из фашистов быстро сбежал вниз по лестнице. В руках у него были какие-то тряпки, а щека оказалась расцарапанной.
– Я ударил старую суку. Но мы ничего не нашли. Надо убираться отсюда.
– Вы самые настоящие преступники и ничего больше. Вы недостойны того, чтобы быть итальянцами.
– Да пошла ты! – взревел Гвистерини, собираясь нанести ей удар. Но тут же осекся, увидев, что прямо на него направлено лезвие ножа. Фашисты, как тараканы из щелей, выбегали отовсюду, таща с собой награбленную добычу.
Один из них неожиданно просунул голову в дверной проем и крикнул.
– Капо! Сматываемся!
Гвистерини осмотрел кухню, увидел стоящую в углу бутыль с вином, с трудом поднял ее с пола и тяжело заковылял к выходу. Слегка повернувшись, он бросил через плечо:
– Помни, о чем я тебе говорил.
И вышел. Грузовик затарахтел во дворе. Кандида бросилась по лестнице к матери.
Роза сидела на ступеньках и плакала навзрыд. Кандида кинулась обнимать бедную женщину.
– Мама! Что с тобой? Мама! Что они сделали?
Мать с трудом подняла заплаканное лицо. На ее губе выступила кровь.
– Ничего. Но вот дом…
Кандида огляделась вокруг. И застыла на месте. Утащили все, что смогли унести, не забыли ничего, что могло представлять хоть какую-то ценность. Фашисты, как саранча, напали на дом и разрушили то, что не смогли забрать с собой.
Но целью визита была комната Кандиды. Грабители разбили зеркало и китайскую вазу, они вытащили из шкафов все ящики и разломали их, а находящуюся в них одежду разорвали на куски. Боясь напасть на Кандиду, они таким образом решили надругаться над ней.
На стене кто-то штыком нацарапал:
То, что это были не немцы, а итальянцы, больше всего оскорбило Кандиду. За что? Что она им сделала? Кандида продолжала стоять среди погрома, ощущая, будто у нее со спины снимают кожу. В этой комнате ей уже никогда не провести ни одного мирного спокойного вечера, как это было прежде.
Винченцо и Тео вернулись, когда две женщины пытались прибраться. Отец побледнел, и с его уст начали срываться проклятия и ругательства.
– Кто это был?
– Гвистерини со своими людьми.
– Дерьмо. Надеюсь, они ничего не сделали с вами?
– Нет.
– Хорошо. Я сам разберусь с этим ублюдком.
– Не трогай их, Винченцо, – запротестовала Роза. – Что сделано, то сделано.
Тео тем временем вошел в комнату Кандиды. Он стоял рядом с сестрой и осматривал результаты погрома. Тео ничего не сказал, но рука его крепко сжала руку сестры:
– Это пустяки. Главное – они не тронули тебя.
– Но у меня не осталось никакой одежды.
– Все равно не сдавайся, Кандида. Скоро им конец.
Слово, нацарапанное на стене, ранило в самое сердце.
– Но я действительно встречалась с англичанином, – сказала Кандида, пытаясь не смотреть на брата.
– Знаю.
– Он – мой любовник.
– Я знаю это.
– И папа знает? И мама тоже?
– Не думаю.
– Что мне делать, Тео?
Брат замолчал на какое-то время, а затем сказал:
– Будь осторожна, Кандида, ради Бога, будь осторожна.
Она вдруг задрожала, и в горле застрял комок. Кандида спрятала лицо на груди у брата, как в детстве, когда ее что-то очень сильно огорчало и обижало.
– Кто же все-таки предал нас? – прошептала наконец девушка.
– Может быть, и никто. А может быть, и один из партизан. Чужая душа – потемки, сестричка. Ты же знаешь, люди пойдут на многое, чтобы получить две тысячи лир.
