Зофиил улыбнулся. Знахарка сомневалась, что обитателей усадьбы заинтересуют мощи. Они утратили веру в святых и праведников и доверяли только этому монаху, который, судя по всему, не боялся ни Бога, ни черта.
— Отчего проистекает чума? — спросил Зофиил.
Удивленный сменой темы, монах поднял бровь.
— От избытка меланхолии, нарушения равновесия телесных соков, — кратко отвечал он. Ему явно не терпелось вернуть разговор к золоту.
Однако Зофиила было не так-то легко сбить с толку.
— А как восстановить равновесие, как не стать жертвой чумы?
Монах нетерпеливо вздохнул.
— Поступать как мы. Дни и ночи мы посвящаем благородным искусствам, вкушаем изысканную пищу, танцуем, слушаем приятную музыку, вдыхаем благоуханные ароматы, не отказываем себе в любых удовольствиях плоти, потакая телу во всем. Люди заболевают, когда позволяют себе поддаться дурным мыслям и страхам, отрицают желания плоти и презирают ее. Именно поэтому многие пали жертвами великого мора, покорились ему, и их тела стали добычей чумы. В этих стенах я не позволяю упоминать о чуме. Мы думаем только об удовольствиях и красоте. Впрочем, сейчас речь не о том. — Монах нетерпеливо прищелкнул унизанными множеством перстней пухлыми пальцами. — Ты, кажется, говорил о превращении свинца в золото. При чем здесь чума?
Зофиил тонко улыбнулся.
— Друг мой, тебе наверняка известно, что все на свете состоит из четырех стихий: земли, воды, огня и воздуха, а также трех первоначал: соли, серы и ртути. Свинец и золото отличаются друг от друга только соотношением элементов.
— Это всем известные истины.
Однако Зофиил не спешил.
— Болезнь, как было мудро замечено тобой ранее, проистекает от нарушения равновесия телесных соков. Если тело и дух находятся в равновесии, телу не страшна чума, а если тело пало жертвой недуга, то его можно излечить, восстановив равновесие. Так и все во вселенной. Sequitur[10] нужно лишь отыскать правильное соотношение стихий и первоначал, способное обратить низкий металл в благородное золото. Как ты, друг мой, благодаря своей мудрости открыл, что красота и удовольствия есть алхимическая субстанция, обращающая грязную хворь в сияющее чистотой здоровье, так и другие сумели найти субстанцию, что претворит недолговечный грязный свинец в вечное чистое золото.
— Так тебе удалось отыскать философский камень? — Глаза монаха загорелись. — Философский камень, который веками искали алхимики?
— Не камень, друг мой. Как ты уже понял, чтобы восстановить равновесие, не нужно забирать из тела кровь, как ошибочно полагают доктора. Напротив, следует добавлять телу удовольствий и красоты. Так и алхимики не ведали, что искали: им нужен был не камень, но жидкость, эликсир.
Глаза монаха сверкнули.
— И ты создал такой эликсир? Должно быть, ты разбогател!
Зофиил покачал головой.
— Увы, я не сподобился, хотя до сих пор живу надеждой, что когда-нибудь обрету желаемое. Однако в своих путешествиях я повстречал того, кому это удалось. В награду за одну скромную услугу он дал мне несколько капель драгоценной субстанции.
Зофиил приложил руку к груди и слегка поклонился, давая понять, что услуга была не такой уж скромной.
— Эликсира осталось совсем мало — в эти тяжкие времена мне пришлось использовать его для поддержания духа и тела, но, прослышав о твоих талантах, я не устоял. Только человек, подобный тебе, сможет оценить то, чему вскоре станет свидетелем! Остатки эликсира я приберег, чтобы ты увидел творимые им чудеса!
Монах медлил, разрываясь между нежеланием впускать нас и стремлением узреть великое чудо. Наконец он что-то сказал прислужнику, и вскоре мы услышали скрежет цепей и замков.
— Входите, но не дальше сторожки. Я не хочу, чтобы дамы видели... — Он запнулся, уставясь на мой шрам.
Мне с трудом удалось удержаться от кривой ухмылки. Да уж, вряд ли созерцание багрового шрама и пустой глазницы могло усладить чей-то взор.
Зрелище, представшее нам за воротами, изумило бы всякого. После разоренных деревень и городов, сгнивших посевов и голых веток Волюптас казался грезой измученного голодом страдальца. Ухоженные плодовые деревья и огороды готовились зазеленеть при первых весенних лучах; полянки, окруженные зарослями ромашек и чабреца, ожидали влюбленных парочек; оросительные каналы с чистой водой, без сомнения, кишели рыбой; белые голуби, наверняка обитающие в обустроенных голубятнях, важно клевали семена. Все здесь радовало глаз, все кричало об удовольствиях. Этот мир словно существовал вне времени.
Нам, однако, не позволили долго любоваться усадебными красотами. Монах повел нас в небольшое каменное строение неподалеку от ворот. Спустя несколько минут к нам присоединилась группа мужчин в роскошных одеждах, отороченных мехом. Только богатым дозволялось размышлять над возвышенными материями среди здешнего великолепия. Монах знал свое дело: проповедуй удобства богатым — и будешь жиреть; вещая о преисподней беднякам — подохнешь с голоду вместе с ними.
