- Вниз что-нибудь теплое. Погодка-то - у-у-у-у!..
- Слушаюсь! - по-военному ответила Твердунина, смеясь и поднося ладонь к челке. - Будет сделано!
- Это хорошо, конечно, что вы меня слушаете, - Мурашин снова облизнул губы. - Что ж... Давайте-ка, Александра Васильевна, проводите меня в гостиничку! Глядишь, пока суд да дело, я вздремну пару часиков? А то ведь всю ночь потом колобродить. Хорошо, если часам к трем вернемся.
- Да что вы! Конечно! - воскликнула Твердунина. - Конечно, в гостиничку! Там у нас чисто, тихо... Окна в сад...
- А не слишком ли тихо? - лукаво спросил Николай Арнольдович.
- Как это? - удивилась Твердунина.
- Не слишком ли одиноко?
- Одиноко?
- Ну да: тишина, окна в сад, - не слишком ли?
- Почему слишком?
Смеясь, Мурашин погрозил ей пальцем.
- Не понимаете?
- Не понимаю, - она улыбалась, и глаза лучились.
- Так уж и не понимаете? - захохотал он, придвинувшись.
- Да нет же, Николай Арнольдович!
- Все вы понимаете! - сказал Мурашин, шутливо обнимая ее за плечи. Все вы, Александра Васильевна, понимаете!
- Да что ж я должна понимать, Николай Арнольдович? - спросила она, смеясь; объятие было шутливым, поэтому высвобождаться не было необходимости, и она с наслаждением чувствовала тяжесть его руки, лежавшей на плече.
- Да как же что! Неужели не понимаете?
- Да вы объясните, Николай Арнольдович! - сказала она неожиданно охрипшим голосом: никогда раньше его лицо не было так близко.
- Охо-хо-хо! - словно изнемогая от смеха, Мурашин качнул головой и на мгновение коснулся виском ее щеки.
- Да что же вы, право! Объясните! - шептала Александра Васильевна; ей хотелось, чтобы Николай Арнольдович прижал ее к себе; это было стыдно, это было бы невозможно, она никогда бы ему этого не позволила, - и все-таки очень хотелось.
- Да что ж тут непонятного! - смеялся он, и вот опять коснулся щеки виском; на этот раз прикосновение длилось дольше.
- Откуда же мне знать, что вы имеете в виду! - выдыхала она, тоже невольно начиная клонить голову.
Что-то стукнуло, и Мурашин, отброшенный мощной пружиной, мгновенно очутился там, где был три минуты назад - в полуметре от Твердуниной.
Дверь раскрылась. Показалась швабра; загремело ведро и вошла тетя Муся, уборщица.
- Ой, - испугалась она. - Да вы никак на работе, Александра Васильевна!
- Уходим, тетя Муся, уходим! - громко ответила Твердунина, вставая.
- Делов-то, делов! - ахала тетя Муся. - Вы б себя-то пожалели, Александра Васильевна! Это ж статочное ли дело! С утра до ночи, с утра до ночи!..
Она принялась громыхать стульями.
Чертыхнувшись про себя, Николай Арнольдович поднялся.
Коридор был слабо освещен двумя горящими в разных его концах лампами. Ковровая дорожка гасила звук шагов. Николай Арнольдович досадливо покашливал.
- Да, - сказал он, когда они подошли к лестнице. - Крутые тут у вас ступенечки... Позвольте-ка, - и взял ее под руку.
Она мелодично рассмеялась - и сама удивилась: что смеется? чему смеется? И откуда в ней такой переливчатый смех - будто колокольчик: динь, динь, динь! - сроду такого не было.
- Вниз-то по ним легко. Вверх трудновато, а вниз - что ж... Пожалуйста!
- Ничего, ничего... Вам вниз, думаю, не придется! Вы готовьтесь к подъему! К восхождению! Вы же знаете, Александра Васильевна: я считаю вас ценнейшим работником.
- Ой, да что вы, Николай Арнольдович! - сказала она, замедляя шаг и поворачиваясь к нему смеющимся лицом. - Что вы! Я ведь женщина! Куда мне выше? Нет, моя карьера достигла потолка.
- Бросьте! - негромко воскликнул Николай Арнольдович, прижимая к себе ее локоть. - Какого потолка! Вы еще и до половины не добрались! Нет, Александра Васильевна, придется вам поработать для гумрати! И предупреждаю сразу - на ответственных постах! Очень ответственных! Вы представляете, какой простор откроется, когда гумунизм выйдет за пределы края? Ого-го! Погодите, через годик вспомните мои слова!..
- Ах, оставьте! - так же негромко отвечала Александра Васильевна.
- Уж вы мне поверьте! У вас хватка. Умение работать с людьми. Я сразу вас оценил. Да и Михаил Кузьмич сколько раз: мол, Твердунина - работник из работников, Твердунина далеко пойдет!.. И потом: смех смехом, а ведь теперь вы у нас первый кандидат на обком.
Николай Арнольдович понимал, что говорит вещи, которых говорить ни в коем случае не следует, однако рука Александры Васильевны была так горяча и податлива, что у него мутилось в голове.
- Кандидат! - сказала она, снова рассмеявшись новым своим колокольцевым смехом. - Вы шутите!
- Подождите, подождите, - рокотал Мурашин, прижимаясь к ней; они медленно спускались по лестнице, задерживаясь буквально на каждой ступеньке; в голове все больше мутилось, ощущение успеха и силы не покидало Николая Арнольдовича, и поэтому он говорил: - Год пройдет - все переменится! О! Вы знаете, какие у меня планы?
- Какие? - с ласковым придыханием спросила она.
Мурашин осекся. Планы у него и впрямь были грандиозные, однако даже в полном беспамятстве он не стал бы рассказывать о них Твердуниной.
