— Стюарт, ты веришь в привидения?
Он поднял свое постаревшее, утомленное лицо на том краю мира, сотворенного из красного дерева.
— Иногда.
Она оглянулась и приложила руку к горлу.
— Что такое привидение, Стюарт? То, что умерло, или то, что нам кажется умершим? Нечто такое, что как тебе казалось, ты уложил в гроб на вечные времена. Стюарт, здесь есть нечто вроде ходячего мертвеца или фантома.
— Я верю тебе, — сказал он.
Это совсем на него не похоже. Десять лет назад он бы громогласно расхохотался, смачно поглощая еду и хлопая себя по колену.
— Я думал, что навечно схоронил этого призрака. Ты знаешь, как он зовется?
Ах, если бы я сохранила свой моложавый вид… чтобы его раздавить и унизить, а теперь мой доморощенный замысел только тешит его растревоженные мысли…
Вошел призрак прежней Натали, чтобы найти, обрести ее и снова обосноваться в своей смертной оболочке…
И тьма заполнила все пустоты, оживила плоть и придала голосам влюбленность… сделав их снова молодыми…
Оружие нетерпимо ко всему живому. Пистолет имеет круглый ствол, разинутую пасть и всегда готов кричать. Крик не принес облегчения. А только бесстрастную констатацию выстрела, пороха и дыма.
Натали лежала на полу, не ведая о беготне, дрожащих руках и обращенным к ней словам:
— Натали — ты мне нужна!
Стюарт лежал поперек нее и рыдал. Они лежали крест-накрест в верхней комнате в летних сумерках, словно «Х», составленный из человеческих тел. Икс — неизвестная величина трагического человеческого уравнения.
Шли часы, Стюарт лежал рядом с ней, беззвучно сотрясаясь. Единственное, что могло изменить лицо Натали, — это смерть.
Окоченение медленно стягивало расслабленные мышцы, и ее лицо украсилось самой жуткой бескровной усмешкой, какая только бывала у нее при жизни…
Каждую ночь приходила новенькая. Он протягивал к ней руки, чтобы пощупать и поцеловать в грудь. Они отплясывали для него непристойные танцы, и он злостно отшлепывал их по самым чувствительным местам и вопил:
— Тащите выпивку! Выпивку сюда, черт побери!
Иногда заявлялись полненькие рыженькие, иногда худенькие брюнеточки, которые, деликатно откашлявшись, не показывали ему, что они прячут в носовых платках после того, как они прикладывали их ко рту. Иногда приходили крикливые блондинки, благоухавшие дешевыми духами и своим ремеслом. Его спальня содрогалась от их визитов и визга.
Разумеется, эти сцены разыгрывались в темноте. Когда он возвращался вечером домой после долгого знойного дня, проведенного за перелопачиванием всякого мусора, он принимал ванну, горланя обрывки песен и нещадно измочаливая себе спину. После обильного орошения подмышек квартой одеколона он облачался в халат, и не успевал он выключить свет, как в темную комнату безмолвно входила одна из них. Даже во тьме он отличал блондинку от брюнетки или рыжей. Он не задавался вопросом, откуда ему это известно. Он просто знал и все.
Он кричал:
— Привет, блондиночка!
Или:
— Привет, рыжик! Присаживайся, тяпни огненной водички!
— Еще как тяпну! — кричал в ответ пронзительный женский голос.
— Угощайся, детка, угощайся! — громыхал он.
— Спасибочки.
В темноте позвякивал стакан.
— До дна?
— До дна! — ответствовало сопрано.
— А-а-х, — смаковали его губы. — Хорошо пошла! — промолвил он с вожделением.
Он ощущал, как напряжение отпускает его тело. Он лег на диван и предложил:
— Еще по одной?
— Не возражаю!
Сегодня ночью он опять лег на диван. В комнате царила тьма и безмолвие. Дверь приоткрылась и захлопнулась, и, глядя в потолок и не включая света, он сказал:
— Привет, рыжая!
Ибо он знал, какой масти гостья пришла на этот раз. В темноте он чуял ее приближение, ощущал ее тепло и дыхание на своих щеках, и простер к ней руки:
— Выпьем, подружка!
Далеко, в недрах доходного дома кто-то включил воду. В затемненном квадрате комнаты, где он возлежал на тахте, послышался голос пришелицы:
— Отчего ж не выпить, Джо!
И вновь старый, милый сердцу перезвон: влага вслепую разливается по стаканам, губы еле слышно шевелятся в предвкушении глотка.
— Ах! — вздыхает один голос.
— Ах, — вторит ему другой.
— Отлично, малютка!
— Лучше некуда, Джо.
— Ты — рыжая, так ведь?
— Угадал с первого раза, красавчик Джо.
— Так я и думал. Как здорово что ты здесь! Старина Джо ужасно одинок. Вкалывает весь день до седьмого пота.
— Бедолага Джо, мой бедненький работяга Джо.
— Прижмись ко мне, крошка, согрей, а то холодно стало. Я совсем один, друзей у меня нет!
— Сейчас, Джо, сейчас!
Потом настала пора оценивать и переосмысливать части ее тела. Привычные, налитые теплые груди и истонченные ноги — не слишком тучные, не слишком худые. Она стояла рядом с ним в темноте, жаркая как печка в полуночной комнате, излучая слабый свет и тепло. Обнаженная и прекрасная.
— Распусти волосы, — сказал он, проливая выпивку на халат. — Я люблю, когда они спадают вниз.
— Да, конечно, Джо! — произнес высокий голос в комнате.
— И приляг рядом, — велел он.
— Твое желание — закон, Джо.
Они всегда повиновались. Их ничто не возмущало. Они исполняли все его прихоти. Никогда не жаловались. До чего же они были послушные!
