Благодаря исследованиям Хьюэна, Гоулда и Бегеманна, мы сейчас знаем намного больше о старинных рукописных конституциях, чем было известно о них в 1859 году, когда Маккей составлял свою «Хрестоматию». В наши дни никакой серьезный масонский ученый не поверит в то, что эти конституции были «составлены в Граде Йорке в Год 926-й» или что, таким образом составленные, они были «рассмотрены, одобрены и утверждены в правление Генриха VI». Более того, ничем не подтвержденного авторитета Андерсона и Престона не хватит для того, чтобы неоспоримо засвидетельствовать законность первой хартии XVIII века. Мы видим здесь, таким образом, не единообразный свод законодательства, аналогичный зафиксированному в государственных уложениях, а запись традиции с конца XIV века, определенно основанной на более ранней устной традиции, медленно и постепенно менявшейся с каждой переписанной копией, но затем принятой за основу масонского закона в XVIII веке при возникновении системы великих лож. Другими словами, мы видим здесь неосознанное развитие в масонский доисторический период господства устной традиции декларативного законотворчества, когда в Средние века традиционные статьи регламентов были записаны, отобраны и исправлены несколько раз, а сами рукописи подвергались редакции и переписыванию, за чем последовало сознательное конструктивное законотворчество вследствие возникновения в нем потребности у Материнской великой ложи в начале XVIII века, а уже вслед за этим появилось бытовое закономерное законотворчество XIX века, достигшее высшей точки своего развития в Америке. Заключение Гоулда о том, что самый ранний из известных нам подлинных манускриптов нашего Ордена являет нам «гильдию, или братство, почитавшее науку, но не занимавшееся искусством каменщичества», кажется вполне обоснованным. В XIV веке это было «братство, где от традиции древнего его ремесла остались лишь воспоминания». Гоулд пишет далее, что «множество старинных законов или дисциплинарных правил раннего масонства устарели или упразднились… они вышли из употребления, пусть и сохранили значение для писаной и неписаной традиции общества» («Краткая история масонства»). Когда же в XVIII веке организованное масонство в форме великих лож стало всемирным институтом, эти традиции снова потребовалось ввести в обиход. Вместо того, чтобы, как ранее, зачитывать их вслух или давать зачитывать про себя новопосвященным, их решили превратить в свод законов общества с новыми ценностями и целями. Здесь Маккею не изменил инстинкт, когда он обозначил Общий регламент Пейна от 1721 года как поворотную точку. Почему же масоны второй половины XVIII века и первых трех четвертей XIX века настолько фундаментально обманывались в вопросе такой важности? Одна из причин, возможно, наиважнейшая, таится в общем представлении людей XVIII века о законодательстве и его сводах. Для начала XVIII век был веком абсолютных монархий. Локальные феодальные децентрализованные правительства средневековой Европы были сломлены и отмирали. В Англии уже Война Роз продемонстрировала, что коллективная безопасность требует чего-то покрепче, а Тюдоры и Стюарты довершили начатое, хотя сопротивление Стюартам и показало, что стержень у средневековой политики в современном мире все еще крепок.
Во Франции, во дни Людовика XIV заложившей модель для подражания всей европейской политики XVIII века, восторжествовала централизованная монархия. Римский «Corpus Iuris», составленный в VI веке в Константинополе, отражает византийские представления о законе как продукте воли монарха, и византийская теория права, истолкованная французскими авторами XVII–XVIII вв., настолько точно соответствовала всему тому, что представало взору людей того времени, что Римское право не нуждалось даже в иных логических оправданиях, чтобы представать пред всеми истинным воплощением разума. Это было время кодексов и законодательных программ. Тогда же заговорили о «кодексах» древнеанглийских королей и, соответственно, о традиционном праве англоязычных народов как о своде писаных законов, освященных временем. У историков завелась мода приписывать возникновение всех законодательных и политических институтов волеизъявлению того или иного правителя. Более оправданная точка зрения была выработана Гегелем и дополнена «исторической школой» в философии XIX века. Но эта научная волна не докатилась тогда до американской высшей школы, приобретая хотя бы какое-то значение в американской политической мысли лишь после Гражданской войны.
