Лиара спрятала взгляд и поспешила прочь, но Шепард успела заметить как её щёки окрасились в синеватый оттенок и как трудно ей было сдержать широкую улыбку, от чего Коммандер стало гораздо легче на душе.
Затем, тяжело вздохнув, она вернулась к работе.
Но сначала аккуратно закрыла и убрала куда подальше подопустевшую бутылку.
***
Как можно было уже давно заметить, моя память не славится точностью воспроизведения действий, но при этом отрывочные фрагменты своей жизни я могу рассказать с потрясающе тонким описанием. Этот период моих злоключений — не исключение.
Холод. Зверский холод в теле и разуме. Поставленный в роль наблюдателя, я беспомощно смотрел как контроль над собой молча уплывал в непроглядную, размытую даль.
Ко мне вернулись старые друзья. Одним словом — депрессия, во многих словах — ненависть к себе, чувство ущербности, калечащая неуверенность, никак не связанная со здоровой самокритикой или благородной скромностью.
В каком-то смысле я благодарю небеса за то, что мне трудно вспомнить прошедшее. В любой беде есть толика счастья. Если бы человек помнил всю свою жизнь в полноте ощущений и образов… не думаю, что психика справлялась бы с этим.
Я позволил себе небольшое отступление. Снова.
***
С течением жизни я принялся смотреть на депрессию как на простую болезнь. Наивно, может быть, но я верю, что, как и физическая болезнь, она может быть вылечена. Даёт мне надежду, за которую можно держаться — упростить до максимальной лёгкости для понимания, что точно гораздо лучше, чем пространно размышлять о бездонной сущности человеческого разума.
При всём вышесказанном, это дьявольская болезнь, в определённом роде сравнимая с раком. Стоит только посеять в разуме это отравленное семя, как оно незаметно прорастёт в уродливое вечно-самодостаточное древо.
Страдая от депрессии, больше невозможно видеть мир цветным. Сложно даже просто понимать, что происходит вокруг. Появляется иллюзия логичности выводов, чем больше поддаёшься которой, тем тяжелее становится понимать, что есть факты, а есть твой взгляд на них.
Продолжая видеть в мире лишь унылый фон, вы начнёте искать способ закрыться от него, найти отдушину.
Здоровый человеческий разум всегда ищет действия, сопряжённые с каким-то усилием, за которые вы получаете вознаграждение. Простой пример — разговор. Вы можете насладиться им, вы можете разочароваться в нём, но так или иначе вы получаете новую информацию в процессе и ощутите приятную теплоту, топливо, заставляющее двигаться дальше.
То, чего вы никогда не получите при депрессивном состоянии, потому что просто не видите смысла в риске. Любой шанс отрицательного исхода заставляет вас бросить любое дело. Порочный круг, в котором от старания обезопасить себя от отрицательных эмоций вы отрезаете от себя любую возможность получить положительные эмоции… что же, вы всё равно этого не заметите. И чем дольше он совершает обороты, тем больше ощущается отягощение жизнью.
Со мной это было перед началом моей одиссеи. Я часто тупо сидел, уставившись в одну точку, замыкался в себе, не чувствовал привязанности разума к телу. Глубоко истощённый, не физически, но умственно, я всё ещё сохранял достаточно сил чтобы бесцельно проживать день за днём, но со временем древо пускало корни всё глубже и глубже, опутывая собой изнывающую душу.
Возможно я слишком растекаюсь мыслью, но идея от вас не ускользнёт. Не могу перестать извиняться за такие антракты, но мне необходимо описать как на меня влияли происходящие события, как хорошие, так и плохие.
Только оказавшись в этом мире, я начал носиться вокруг как обезглавленная курица, и чтобы успокоиться мне понадобилось несколько часов и одинокий тёмный угол. Почему?
Справедливо будет сказать, что моему разуму не понравилось, что у него выбили землю из-под ног. Это было болезненно и сбивало с толку, но при этом появилась первобытная нужда выжить, и именно она разогнала всякий туман в голове и побудила активно действовать, она вернула мне вкус к жизни.
Оттеснённый на фон, он никогда по-настоящему не исчезал. И теперь я снова истощён, не только Вермайром, но и месяцами грязной лжи ради хранения секрета, вечной подозрительностью и неестественностью, нуждой постоянно совершенствоваться чтобы не сгинуть в схватках с бесконечными опасностями галактики.
Но больше всего надо мной довлели призраки умерших. Фантомы тех, кого больше не вернуть.
Я заплатил за всё сполна.
***
Время, проведённое в медотсеке, не стоит и рассказа. Я просто лежал или сидел, постоянно думая о чём-то, но при этом мысли не сходились друг с другом и в целом это больше походило на процесс, поддерживаемый только ради сохранения сознания. Когда кто-то пытался заговорить со мной, я чаще отвечал угрюмым мычаньем, говоря очень нечасто и лаконично. Со стороны я наверняка был похож на затворника.
Лица говоривших со мной я не в силах вспомнить, в отличие от лиц оставленных на Вермайре.
