— Чисел не ставим, с числом бумага станет недействительной, — отозвался кот, подмахнув бумагу. Потом добыл откуда-то печать, по всем правилам подышал на нее, оттиснул на бумаге слово «уплочено» и вручил бумагу Николаю Ивановичу. После этого Николай Иванович бесследно исчез, а на месте его появился новый неожиданный человек.
— Это еще кто? — брезгливо спросил Воланд, рукой заслоняясь от света свечей.
Варенуха повесил голову, вздохнул и тихо сказал:
— Отпустите обратно, не могу быть вампиром. Ведь я тогда Римского едва насмерть с Геллой не уходил. А я не кровожадный. Отпустите!
— Это что еще за бред? — спросил, морща лицо, Воланд. — Какой такой Римский? Что это еще за чепуха?
— Не извольте беспокоиться, мессир, — отозвался Азазелло и обратился к Варенухе: — Хамить не надо по телефону. Лгать не надо по телефону. Понятно? Не будете больше этим заниматься?
От радости все помутилось в голове у Варенухи, лицо его засияло, и он, не помня, что говорит, забормотал:
— Истинным… то есть, я хочу сказать… ваше ве… сейчас же после обеда… — Варенуха прижимал руки к груди, с мольбой глядел на Азазелло.
— Ладно. Домой! — сказал тот, и Варенуха растаял.
— Теперь все оставьте меня одного с ними, — приказал Воланд, указывая на мастера и Маргариту.
Приказание Воланда было исполнено мгновенно. После некоторого молчания, Воланд обратился к мастеру:
— Так, стало быть, в арбатский подвал? А кто же будет писать? А мечтания, вдохновение?
— У меня нет больше никаких мечтаний и вдохновения тоже нет, — ответил мастер, — никто меня вокруг не интересует, кроме нее, — он опять положил руку на голову Маргариты, — меня сломали, мне скучно и я хочу в подвал.
— А ваш роман? Пилат?
— Он мне ненавистен, этот роман, — ответил мастер —
— Я умоляю тебя, — жалобно попросила Маргарита, — не говори так. За что же ты меня терзаешь? Ведь ты знаешь, что я всю жизнь вложила в эту твою работу. — Маргарита добавила еще, обратившись к Воланду: — Не слушайте его, мессир,
— Но ведь надо же что-нибудь описывать? — говорил Воланд. — Если вы исчерпали этого прокуратора, ну, начните изображать хотя бы, что ли, Алоизия…
Мастер улыбнулся.
— Этого Лапшенникова не напечатает, да, кроме того, это и не интересно.
[— Это не интересно.]
— А чем же вы будете жить? Ведь придется нищенствовать?
— Охотно, охотно, — ответил мастер, притянув к себе Маргариту. Обнял ее за плечи и прибавил: — Она образумится, уйдет от меня…
— Не думаю, — сквозь зубы сказал Воланд и продолжал: — Итак, человек, сочинивший историю Понтия Пилата, уходит в подвал, в намерении расположиться там у лампы и нищенствовать?
Маргарита отделилась от мастера и заговорила очень горячо:
— Я сделала все что могла, и я нашептала ему самое соблазнительное. А он отказался от этого.
— То, что вы ему нашептали, я знаю, — возразил Воланд, — но это не самое соблазнительное. А вам скажу, — улыбнувшись, обратился он к мастеру, — что ваш роман вам принесет еще сюрпризы.
— Это очень грустно, — ответил; мастер.
— Нет, нет, это не грустно, — сказал Воланд, — ничего страшного. Ну-с, Маргарита Николаевна, все сделано. Имеете ли вы ко мне какую-нибудь претензию?
— Что вы, о, что вы, мессир!..
— Так возьмите же это от меня на память, — сказал Воланд и вынул из-под подушки небольшую золотую подкову, усыпанную алмазами.
— Нет, нет, нет, с какой же стати?
— Вы хотите со мной поспорить? — улыбнувшись, спросил Воланд.
Маргарита, так как в плаще у нее не было кармана, уложила подкову в салфетку и затянула ее узлом. Тут что-то ее изумило. Она оглянулась на окно, в котором сияла луна, и сказала:
— А вот чего я не понимаю… что же это — все полночь да полночь, а ведь давно уже должно быть утро?
— Праздничную полночь приятно немного и задержать, — ответил Воланд. — Ну, желаю вам счастья!
Маргарита молитвенно протянула обе руки к Воланду, но не посмела приблизиться к нему и тихо воскликнула:
— Прощайте! Прощайте!
— До свиданья, — сказал Воланд.
И Маргарита в черном плаще, мастер в больничном халате вышли в коридор ювелиршиной квартиры, в котором горела свеча и где их дожидалась свита Воланда. Когда пошли из коридора, Гелла несла чемодан, в котором был роман и небольшое имущество Маргариты Николаевны, а кот помогал Гелле.
У дверей квартиры Коровьев раскланялся и исчез, а остальные пошли провожать по лестнице. Она была пуста. Когда проходили площадку третьего этажа, что-то мягко стукнуло, но на это никто не обратил внимания. У самых выходных дверей шестого парадного Азазелло дунул вверх, и только что вышли во двор, в который не заходила луна, увидели
Уже собирались садиться, как Маргарита в отчаянии негромко воскликнула:
— Боже, я потеряла подкову!
