Исповедник стоял прямо передо мной. Я не видела его лица. Но слышала, как он несколько раз глубоко вдохнул, как на занятиях йогой.
— Ты заслужила наказание, — ледяной голос, но гнева больше нет. — Назови число от трех до семи.
— Семь, монсеньор, — спокойно ответила я, понимая, о чем идет речь.
— Ты слишком сурова к себе, — лед в голосе стал на градус теплее. — Достаточно пяти.
— Встань!
Послушалась. Противно дрожали колени. Но я стиснула зубы еще сильнее, не давая им стучать.
— Вытяни руки вперед. Ладонями вверх.
Мой худший кошмар воплощался наяву. Стало по-настоящему страшно. Словно Исповедник побывал у меня в голове. Благоговейный ужас охватил все мое существо, ноги подгибались, но я из последних сил цеплялась за остатки мужества и хотела принять свое наказание достойно.
— Посмотри мне в глаза.
Боже праведный! Меня словно окатило ледяным душем. Но на самом дне его золотисто-карего глаза светилось что-то, что придало мне сил. «Ты умница, Виктория… Кто-нибудь говорил тебе: «Я тобой горжусь?»
— Считай, Виктория!
Свист гибкого стека — и обжигающая боль вышибла слезы из моих глаз. Я сильнее сжала зубы, но взгляда не отвела.
— Один, — больше всего похоже на шипение.
— Громче, считай громче!
Снова удар. Белый всполох боли. Как же больно!
— Два! — выкрикнула и почувствовала облегчение.
Третий удар — и мне показалось, что на ладонях лопнула кожа.
— Три! — то ли крик, то ли хрипение.
Четвертый заставил меня дернуться, как от удара током.
— Четыре! — это уже вой раненого зверя.
Последний был самым ужасным. Может, потому, что был последним.
— Пять! — прохрипела я, сдерживая рыдания из последних сил.
Я не отвела глаз, не разрыдалась, не молила о пощаде.
Исповедник молчал. Я так ждала слов похвалы. Ради них я выдержала эту муку. А он молчал.
Безразлично отвернулся. Отошел к комоду. Выдвинул ящик. Достал что-то.
Я все также стояла, вытянув дрожащие от напряжения и пульсирующие от боли ладони.
Он подошел ко мне вплотную, взял в руки одну, жестом приказав опустить другую. Легко, едва касаясь, провел пальцами по горящей коже, втирая мазь. Повторил то же с другой.
Пристально посмотрел мне в глаза. Бесстрастный, ледяной. Неумолимый. Слезы рвались изнутри, заставляя губы дрожать, во рту было горько и отчаянно щипало в носу. И вдруг он улыбнулся.
— А ты гордая, — то ли похвала, то ли осуждение. — Но это не все твое наказание. На колени! Руки за спину!
Опять обжигающий лед.
На запястьях защелкнулись наручники.
— Посмотри на меня.
Подняла глаза, сморгнув пелену так и не пролившихся слез.
Жесткие пальцы сжали подбородок.
— О чем ты вспоминала, когда ласкала себя, Виктория? Отвечай! — бесстрастный голос, ни тени насмешки. И никаких шансов, что я смогу не ответить.
Меня захлестнул жаркой волной стыд.
— Вас, монсеньор, — прошептала я, опуская глаза, не в силах смотреть ему в лицо.
— Точнее! И я не разрешал отвести взгляда!
Веселые смешинки в золотистой глубине… ледяной холод серой стали…
— Во рту, — сама не поверила, что сказала это.
Едва заметная улыбка тронула строго сжатые губы.
— Ты вчера произнесла слово «служить», не понимая его истинного значения. Сегодня я покажу тебе, что это значит. А наказание твое будет состоять в том, что освобождения ты не получишь. Если посмеешь кончить без разрешения — будешь наказана. Жестоко.
Я нервно сглотнула. Как я могу этим управлять?!
— А теперь служи мне, Виктория! Так, как и хотела! — сквозь лед приказа — то ли насмешка, то ли предвкушение.
И я служила. Всем своим телом. Повинуясь ему радостно и беспрекословно.
На коленях с открытым ртом, направляемая его руками, то нежными, то жесткими, то ласкающими, то дарующими сладкую боль, его властным голосом, иногда прерывистым и похожим на рычание, когда он, взяв в кулак мои волосы, изливался в мое горло, распростертая под ним на кровати, с прикованными к изголовью руками.
Впервые с того дня, когда меня лишили девственности, во мне был мужчина. Он не был осторожен или нежен, скорее груб. Но я приняла его с благоговением. Он имел право на всё. Мой повелитель, мой Исповедник. Мой Бог.
Мое тело пело в его руках, как хорошо настроенный инструмент в руках музыканта, но за полшага до освобождения он оставлял меня жаждущую и истекающую от желания.
Когда силы покинули меня, он освободил мои руки, мягко растер запястья, внимательно осмотрев их. Укрыл одеялом.
— Можешь поспать, Виктория. Надеюсь, ты усвоила урок? Я могу оставить твои руки свободными? Ответь!
Я слышала его голос как сквозь толщу воды, глаза закрывались сами собой.
— Да, монсеньор.
Очнулась я от ощущения его ладоней на своем животе. Меня мягко, но бесцеремонно перевернули, словно куклу.
— Синяков нет, — казалось, он говорил сам с собой.
Прохладная ладонь провела по спине и остановилась в верхней части, слегка нажав. Вторая проникла под живот и приподняла бедра, которые через секунду легли на небольшую подушку. Снова мой зад оказался бесстыдно выпяченным вверх.
— Руки над головой! — тихо, но не оставляя сомнений, приказал он.
Шелк нежно скользнул по запястьям — он привязал мои руки широким шарфом к изголовью кровати.
