А Марку действительно было хреново. Он недооценил тяжести полученных при приземлении ран, и одна глубокая, рваная царапина от попадания в неё пота во время продвижения по скалистым тропам воспалилась и болезненно пульсировала. Первое время это удавалось игнорировать – всё равно поделать было ничего нельзя, магия самозаживления, которая спасала его от побоев родственников в детстве, здесь не работала – но потом, когда к постоянной дёргающей боли присоединилась потливость и противная дрожь в конечностях, он пожалел, что не последовал примеру Люциуса и не дал обработать царапину на первом же привале. Оставалось надеяться на то, что ночь, проведённая в относительном спокойствии возле разведённого костра, успокоит рану, ну-у, или магия, блокированная им впопыхах, вернётся. Если уж «Пожиратель душ» не догнал их до сих пор, значит, потерял след. Сейчас же надежда была только на собственные терпение и выносливость. Чем дольше они шли, тем ему становилось хуже, а последний переход парень преодолел почти на полном автопилоте (спасибо Кэсу и его друзьям аврорам за постоянные тренировки). Поэтому предложение Северуса встретил с огромным облегчением. Оно давало ему возможность «сохранить лицо». Иллюзор понимал, что ведёт себя по-детски, как обиженный ребёнок, но скорее свалился бы по возвращении в Британию с заражением крови, чем признался в своей слабости. В том мареве, в которое превратилось его несчастное сознание, жестов своих спутников он просто не заметил. Не насторожило юношу и то, что мужчины, дошедшие до небольшого каменного навеса под скалой возле маленького водоёма с водопадом, поручили ему обустройство ночлега и разведение огня, в то время как Северус, вооружённый немаленьким кинжалом, отправился собирать всё, что могло бы послужить дровами, а Люц, подтащив к воде горящий факел, разделся на холодном ветру до плавок и полез в ледяную воду. Автоматически расстилая тёплую мантию в самом укрытом от холода углу и обустраивая экономный очаг с подвешенным над огнём маленьким котелком, окружённый сухими корягами для удобного сидения юноша не мог себя заставить отвернуться от охотившегося в водоёме на какую-то живность блондина. Вот хотел не смотреть и каждый раз ловил себя на том, что откровенно пялится на ловкое тело, нырявшее в поисках добычи. Вот Люц с торжествующей, почти мальчишеской улыбкой вынырнул, потрясая над головой какой-то крупной блестящей рыбиной, ещё бившейся в его руках, и Марк поймал себя на том, что непроизвольно улыбается в ответ. Специально накрученный гнев и пестуемая в течение двух лет обида при одном взгляде на мокрого, радующегося добыче Люца отступили куда-то вглубь сознания, устроившись там в ожидании, когда придёт их время. Марк заставил себя сжать зубы и отвести взгляд, мысленно костеря себя на все корки: «Тряпка! Стоило только им оказаться рядом и повести себя по-человечески, и ты растаял! Мало они об тебя ноги вытирали!» Но сознание почему-то не хотело «накручиваться». От слабости и усталости противно шумело в ушах. Тело от появившегося жара готово было растечься безвольной лужицей, и только отработанные до автоматизма рефлексы заставляли юношу лениво обустраивать место привала. Вещей у них было немного, вернее, почти не было совсем. Поэтому наведение уюта не заняло много времени. Видимо, он всё же задремал, убаюканный усталостью и теплом костра, который согревал бившееся в ознобе тело, и не слышал, как вернулся с огромной охапкой хвороста Северус. Как они вдвоём с Люциусом устроили что-то вроде дополнительного плетня, защищавшего их от созданий ночи. Как мужчины прицельными бросками камней отпугнули парочку бродивших неподалёку шакалов. Проснулся он только тогда, когда почувствовал на своём горячем и сухом лбу прохладные твёрдые губы Сева и услышал его сердитое шипение:
- Лихорадка. Мордред тебя побери, «Джонс». Неужели ты, чтобы досадить нам, собирался довести себя до обморока?
Марк дёрнулся, пытаясь вырваться из обхвативших его плечи рук, но перехвативший его со спины Люц невольно задел рукой воспалившуюся рану, прикрытую прилипшей и вставшей от сукровицы и гноя колом футболкой. Юноша не сумел сдержать стона, и Малфой тотчас же отдёрнул руку:
- Ну, и кто ты после этого, как не упрямый мальчишка?
Несмотря на его сопротивление, мужчины оперативно, в четыре руки избавили его от куртки из драконьей кожи и осторожно отодрали от раны прилипшую футболку, разворачивая его спиной к свету костра.
- Мерлин великий!
- Да как же ты шёл?!
- Ногами… - сквозь зубы огрызнулся Марк, которому было не столько больно, сколько стыдно, что его, как упрямого мальчишку, подловили на подобном. И это если не считать вопящего подсознания, которое буквально верещало: «Ты опять в их власти! Опять!»
