— У тебя нездоровый вид, Елена.
Да уж, черт побери!
Малколм немного прибрал в комнате, подоткнул простыни, взбил подушки, словно можно было сделать более уютной тюрьму, даже если в ней постель с простынями стоимостью в несколько тысяч долларов, а на полу персидские ковры.
— Я принес тебе поесть, — сказал он и поставил на постель поднос: два тоста, яичница-болтунья и стакан сока. Но есть мне совсем не хотелось. Единственное, чего сейчас хотело, требовало мое тело, — это антибиотиков. Любых. Или всех, какие только существуют на свете.
— Как насчет моих рецептов? — спросила я. — Болеутоляющее для меня не так уж важно, но все остальные лекарства мне просто необходимы.
— Да. Конечно. Я все куплю сразу же, как только выйду из дома.
Зато он протянул мне телефон.
— Я установил одно приложение. Учти, Елена, оно соединено непосредственно с системой охраны дома. Я, скорее всего, большую часть времени буду поблизости, но могу и выйти. — Он пожал плечами. — Ну, скажем, за продуктами. Еще за чем-то. А сейчас мне нужно уйти примерно на час; хотя, возможно, хватит и десяти минут. Мне нужно оформить и получить кое-какие документы. Возможно, я поставлю машину чуть дальше по улице. Но в целом я намерен быть поблизости. На тот случай, если я вдруг тебе понадоблюсь.
Иными словами, мне не следовало даже пытаться что бы то ни было предпринимать. Вроде как с окнами.
— Малколм… — голос мой звучал умоляюще.
— Не проси, Елена. Этот умоляющий тон тебе не идет.
Он ушел, снова щелкнув ключом в замке и запечатав меня в этой
Снаружи донесся звук его отъезжающего автомобиля; он явно выруливал с подъездной дорожки. Потом звук стал глуше и исчез.
Вместе с завтраком он принес мне для развлечения книгу. Одну из самых моих любимых — с рассыпавшимся от бесконечных перечитываний корешком, скрепленную толстой резинкой. Правда, сейчас у меня не было ни малейшего желания читать трагические любовные истории; да и название книги слишком сильно напоминало мне ту записку Энн:
И я поняла, что он и не собирается его возвращать.
Я, должно быть, проспала все утро и еще полдня. Проснувшись, я увидела, что мой нетронутый завтрак заменен ломтем киша и салатом, а также бутылкой питьевой воды и бутылочкой с клюквенным соком, которую я тут же с жадностью выпила, после чего отправилась в ванную комнату, чтобы привести себя в порядок.
Ничего не поменялось, хотя я высосала не меньше литра воды, прежде чем свалилась без чувств. Из ванной я вернулась совершенно без сил, вся липкая от пота и тут же снова легла. Меня бил озноб. На подносе с едой я обнаружила также записку от Малколма с напоминанием, что он не дома, но где-то поблизости. Эти слова, замаскированные под поддержку, на самом деле звучали как угроза. Я приподнялась, подложила под спину подушку и в таком полусидячем положении стала изучать поднос.
Ни одной таблетки на нем не было. Ни противовоспалительного, ни антибиотиков.
Я могла понять, что Малколм стремится поскорее со мной развестись — ведь, с его точки зрения, я так и не сумела вскочить в поезд здравомыслия, а если и вскочила, то давно уже спрыгнула на ходу прямо с подножки, возможно, еще за несколько лет до рождения Фредди. Но вот чего я никак понять не могла, это зачем моему мужу понадобилось, чтобы я умерла в собственной спальне.
И тут я вдруг почувствовала себя самой плохой матерью на свете. Ведь мне следовало бы не о себе беспокоиться, а спрашивать о том, что будет с Фредди, выяснять, действительно ли Энн находится у какой-то подруги или Малколм спрятал ее где-то еще. Мне бы следовало плакать из-за разлуки с обеими девочками, однако я пока что могла плакать только из-за того, что происходило со мной. О сепсисе я знала достаточно много, пожалуй, больше, чем мне хотелось бы сейчас знать. Недиагностированный, а тем более оставленный без лечения, сепсис способен убить человека за какую-то неделю, отравив его кровь, останавливая работу внутренних органов, подвергая свою жертву таким мучениям, что под конец она обычно ничего не хочет, только умереть и обрести покой. Я понимала: единственное, что может меня сейчас спасти, — это внушительные, прямо-таки раблезианские, дозы антибиотиков. И начинать лечение требовалось немедленно, черт побери. Так что я решила простить себе жалость к собственному истерзанному телу, ибо если всего одних суток хватило, чтобы я пришла в столь плачевное состояние, то нет никакой уверенности в том, что завтрашний день для меня вообще наступит и, самое главное, я сама захочу, чтобы он наступил.
