И, наконец, я сказала Томашу, что больше не приду – мы купили инструмент. Он насупился. Чтобы скрыть расстройство, заворчал:
– Да что там нынешние инструменты, знаю я эти дрова.
– Ну да, с этим роялем, конечно, не сравнить… Мы вообще-то электронный купили, все равно я могу заниматься только по ночам.
– Ну, железка – это вообще не считается… Знаешь, а ты приходи! Как захочешь поиграть – приходи. Я почти каждую ночь здесь.
– Спасибо, я, может, приду.
– Давай, – он оживился, – если я буду здесь, то вот в этот угол буду ставить швабру, ты как войдешь – увидишь. Если стоит, значит, я здесь, поищи меня. Вот сейчас сразу и поставлю, чтобы привыкнуть, а ты – увидишь.
– Хорошо.
– А если швабры нет, то на другой день приходи – я точно буду здесь.
– Спасибо.
Мы обнялись, тепло попрощались, я пошла.
– Не забудь, он будет ждать тебя!
Я обернулась:
– Кто?
– Кто-кто? Твой рояль.Психов везде много. Но когда своих мало, то приглашают других издалека.
Как-то приехали к нам на неделю интенсивных мастер-классов два педагога – мужчина из Новой Зеландии, бывший премьер тамошнего главного балета, и дама из соседнего штата.
Дама – очень приятная женщина с французским именем и французским акцентом (я дала ей пятьдесят, оказалось – шестьдесят пять лет). Строгая, спокойная, с огромными карими глазами, очень понравилась. Звала меня «мадам»: «Спасибо, мадам», «Пожалуйста, мадам», – забавно. Вела четко, сдержанно, но изнутри лучилась теплым ласковым светом, работать с ней приятно – очень музыкальна. Уже к середине первого дня мы работали душа в душу, она звонко кричала мне с другого конца зала: «Merci, madame!» – и посылала воздушные поцелуи.
Второго концертмейстера не взяли, поэтому предполагалось, что я буду играть по очереди то одному, то другому педагогу. С утра первого дня, пока ждали переодевающихся, в зал, покачивая бедрами, вплыл новозеландский премьер – высокий, старый, с пивным брюшком, лысый, за ушами начинаются и падают до плеч длинные седые кучеряшки. Вальяжно прошелся этаким любимцем публики, снисходительно покидал с барского плеча реплики девочкам, кого-то похлопал по спине, направился ко мне. Встала. Подходит, протягивает руку:
– Здравствуйте.
– Здравствуйте.
Представилась.
Он, медленно моргнув, разворачивается на сто восемьдесят градусов и отбывает в другой угол. Я онемела. Такого я еще не видела, это поперек всех правил и приличий. А он идет носом вверх, несет себя, великого и неотразимого, – центр вселенной! Такой придираться будет к каждой ноте, лишь бы перед аудиторией выпендриться. Это мы видали. Жуть какая. Ну всё… я тебе устрою кузькину мать… Я тебя к концу дня неврастеником сделаю, это мне – раз плюнуть. Ну это надо такое?! Участь его была решена, перспективы перед ним открывались самые мрачные.
