— Давай, — он оживился, — если я буду здесь, то вот в этот угол буду ставить швабру, ты как войдешь — увидишь. Если стоит, значит, я здесь, поищи меня. Вот сейчас сразу и поставлю, чтобы привыкнуть, а ты — увидишь.
— Хорошо.
— А если швабры нет, то на другой день приходи — я точно буду здесь.
— Спасибо.
Мы обнялись, тепло попрощались, я пошла.
— Не забудь, он будет ждать тебя!
Я обернулась:
— Кто?
– Кто-кто? Твой рояль.
Психов везде много. Но когда своих мало, то приглашают других издалека.
Как-то приехали к нам на неделю интенсивных мастер-классов два педагога — мужчина из Новой Зеландии, бывший премьер тамошнего главного балета, и дама из соседнего штата.
Дама — очень приятная женщина с французским именем и французским акцентом (я дала ей пятьдесят, оказалось — шестьдесят пять лет). Строгая, спокойная, с огромными карими глазами, очень понравилась. Звала меня «мадам»: «Спасибо, мадам», «Пожалуйста, мадам», — забавно. Вела четко, сдержанно, но изнутри лучилась теплым ласковым светом, работать с ней приятно — очень музыкальна. Уже к середине первого дня мы работали душа в душу, она звонко кричала мне с другого конца зала: «Merci, madame!» — и посылала воздушные поцелуи.
Второго концертмейстера не взяли, поэтому предполагалось, что я буду играть по очереди то одному, то другому педагогу. С утра первого дня, пока ждали переодевающихся, в зал, покачивая бедрами, вплыл новозеландский премьер — высокий, старый, с пивным брюшком, лысый, за ушами начинаются и падают до плеч длинные седые кучеряшки. Вальяжно прошелся этаким любимцем публики, снисходительно покидал с барского плеча реплики девочкам, кого-то похлопал по спине, направился ко мне. Встала. Подходит, протягивает руку:
— Здравствуйте.
— Здравствуйте.
Представилась.
Он, медленно моргнув, разворачивается на сто восемьдесят градусов и отбывает в другой угол. Я онемела. Такого я еще не видела, это поперек всех правил и приличий. А он идет носом вверх, несет себя, великого и неотразимого, — центр вселенной! Такой придираться будет к каждой ноте, лишь бы перед аудиторией выпендриться. Это мы видали. Жуть какая. Ну всё… я тебе устрою кузькину мать… Я тебя к концу дня неврастеником сделаю, это мне — раз плюнуть. Ну это надо такое?! Участь его была решена, перспективы перед ним открывались самые мрачные.
Кончился урок с Мадам, пришла директриса, и начались выяснения, нужно мне играть следующий урок или нет. Странно. Выясняли-выясняли, директриса отзывает меня в угол и шепотом объясняет, что в любом случае заплатит за все часы, как договаривались, но она ничего не понимает, какой-то кошмар:
— Ты знаешь его?
— Нет.
— А он тебя?
— Думаю, нет. Я вообще никогда ни одного новозеландца не видела.
— Он странный какой-то… крутил-крутил, я ничего не понимаю… он отказывается с тобой работать.
— Как?! Почему?
— Не знаю. Не говорит. Сначала путал меня, то то, то это, ерунда какая-то, а потом говорит — не буду с ней урок вести ни за что, под диск работать буду!
Ничего себе…
— Может, он не умеет работать с концертмейстером?
— Не знаю, вообще ничего внятного не говорит. Он как будто не в себе. Странно, у него такие хорошие рекомендации! Я тебя хвалю, говорю — с ней легко, а он: «О-о-о! Знаю-знаю! А потом она будет кричать, что со мной работать невозможно!» А я ему: «Да она тишайшая, слова никому плохого не сказала!»
Я не стала признаваться, что как раз с утра уже мысленно превратила его в кровавое месиво. Но не телепат же он? И что же он такое на уроках вытворяет, если все концертмейстеры на него кидаются?
Стоим, не знаем, что делать, и тут как раз спускается по лестнице Он. Директриса ему тревожно:
— Я уже предупредила концертмейстера, что «Репертуарный класс» играть не нужно, потому что вы не предоставили заранее ноты, — и испуганно смотрит.
Он, широко:
— Да, у меня нот нет, но, может, у пианиста есть?
Так… у меня в голове контакт не замыкается, я не понимаю, что от меня хотят, нужно играть или не нужно?
— Что вы танцуете на репертуарном?
— Чайковского. «Детский альбом».
— Что именно?
— «Детский альбом».
— Он большой, какие именно номера?
— Из «Детского альбома».
— Какие названия вам нужны?
— Не знаю, у меня только запись, там по номерам — № 1, № 2, № 3, но не исключено, что это просто моя нумерация на диске. Вы на слух сможете определить название?
— Да.
— И найти ноты?
Глубокомысленно даю понять, что это очень непростая задача (на самом деле этот «Детский альбом» за одну секунду можно найти в Интернете, не говоря о том, что у меня дома есть, да и просто по памяти половину этого альбома сыграю). Директриса тут же вставляет, что я могу не играть, что не обязана срочно учить, мы запрашивали ноты заранее, но нам их не предоставили.
Совсем не понимаю, что делать, — так сразу радостно кивнуть и отхалявить или изобразить, что сделала все возможное и невозможное, подняла в ружье всех московских и здешних знакомых, но мучительный поиск «Детского альбома» оказался безуспешным? Хочется сделать так, как нужно директрисе, но разобраться бы, что она хочет.
