Тут ее кто-то отвлекает, а гость отзывает меня в сторону и начинает, захлебываясь, тараторить:
— Я сейчас вам поставлю диск, но, если не хотите — не играйте! Я привык, мне одному удобнее, не переживайте! Откажитесь, не играйте, не играйте! Я уже много лет без концертмейстера, мне так лучше, мой последний концертмейстер был русский! Украинец! Мы столько пили с ним vodka, vo-doch-ka, я за всю свою жизнь столько не выпил, он был ужасен, он так орал на меня, когда напивался, кошмар! (И хихикает.)
Я стою, окаменелая, и с ужасом смотрю на него, проникаясь горькой симпатией к незнакомому пианисту. Почему-то мне кажется, что я приблизительно знаю, что тот орал этому.
Он ставит свой диск, звучат первые номера цикла, но возвращается директриса, оттаскивает меня, мол, не надо играть, на что он отвечает, что и не рассчитывал. Похоже, все довольны. Меня отправляют к француженке, а товарищ, довольный тем, что его освободили от меня, трудится под диск.
Урок с Мадам подходит к завершению, как вдруг распахивается дверь и входит Он, громогласно возвещая, что будет у нас публикой. Француженка сухо смотрит на часы:
— Еще пятнадцать минут до конца урока.
— Я уже закончил!
— Но еще пятнадцать минут работы.
— Ну и что? Я уже всё.
Она продолжает урок, а он, взгромоздившись на высокий стул около инструмента, начинает бурно корректировать постановку танца и острить. Она не реагирует. Тогда он широко разворачивается в сторону рояля, но, увидев меня, осекается на полуслове, слезает со стула и, семеня, быстро отчаливает в другой конец класса, где начинает править девчонкам руки (при живом педагоге!), а я всерьез озадачиваюсь – что ж такого сделал тот пианист, что этот даже смотреть на русского концертмейстера без судорог не может? Побил, что ли?..
Когда уходила домой, он еще работал, стоя у окна. Увидев меня, бросил класс и, вытянувшись, настороженно стал провожать меня взглядом. Немного прошла, обернулась: смотрит. Настолько он противный, что не хотелось связываться, а то непременно сделала бы вид, что возвращаюсь. Чтоб попугать…
Однажды на уроке заиграла вальс из «Евгения Онегина». Педагог радостно классу:
— Что это?
После того как были отвергнуты Шуберт, Шуман, Шопен и Моцарт, класс запросил подсказку.
— Это опера.
Я удивилась — ничего себе! Русскую оперу знает.
Класс, видимо, в операх похуже разбирался, поэтому вариантов не последовало. Преподаватель сказал: «Думайте!» — и пошли прыгать дальше.
Играю, вдруг вижу: из-под рояля, у моего колена, появляется голова и шепотом спрашивает: «Кто?»
Я бы, конечно, не сказала, но такие труды! Она проползла с той стороны на пузе, чтобы учитель не видел, и как тут отказать, мол, ползи обратно? Сказала. Тело, под громовые раскаты Чайковского, тем же путем, но ногами вперед, медленно поползло обратно.
Девица выбралась, встала в толпу студентов и крикнула:
— Чайковский!
— Нет, неправильно!
Пошли препирательства, и студенты стали настойчиво требовать ответа. Получили:
— Шарль Гуно, вальс из «Фауста».
Во как! (Хотя по настроению похоже.) Студентка, подняв бровь, укоризненно посмотрела на меня: я не оправдала ее ожиданий. Но поправлять ответ я не стала, чтобы не ставить педагога в неловкое положение, — пару месяцев буду обходить эту музыку стороной, они и забудут.
Попрыгали мелкие прыжки, урок подходит к концу, и преподаватель дает большие прыжки без премудростей. А первую диагональ он обычно исполняет со студентами.
— Пожалуйста, вступление.
И я, естественно, выдаю вальс из «Фауста».
На первом прыжке он взмыл, как птица в небеса, а со второго рухнул наземь с хохотом:
— А вот и «Фауст»!
Следующее занятие он начал с объявления, что в прошлый раз перепутал вальсы из «Евгения Онегина» Чайковского и «Фауста» Гуно. Поблагодарил концертмейстера и попросил в течение урока сыграть им и тот и другой вальс, для закрепления.
Поставили меня играть репертуарный класс. Ну кто его любит? Никто не любит, но делать нечего. Еще в июле я тормошила педагога на предмет — что она надумала ставить? Мне ж нотки заранее посмотреть надо. Ответа не добилась. Ну ничего, время есть, лето на дворе. Потом в конце августа полюбопытствовала — что? Опять безрезультатно. Ну и ладно — кому хуже-то? Буду сидеть ковырять с листа — пусть терпят. И вот случился, наконец, первый урок…
Дама для меня новая. Сама из Австралии, владела там балетной школой. Строгая, ведущий педагог в конторе, возраст — чуток за пятьдесят, серьезная дама с неизменно поднятым кверху подбородком.
Пока девицы подтягивались, я подошла к ней с вопросом — ну что, выбрали? Нотки есть? И сразу — подбородок резко в левый нижний угол, глаза в пол и начинает что-то быстро и невнятно говорить. Жизнеутверждающее «да» в монологе не просматривается.
Тогда я отключаюсь от нее, понимая, что нот мне нет. Ладно, буду искать сама, мне главное — точное название знать. Не дождавшись паузы, устало встреваю:
— Вы выбрали балет?
— Да. «Синяя птица».
— Я могу видеть мои ноты?
