Баланчин немного «сдвинул» спину, вытолкнув классический балет на новый виток, но что случилось с ней в модерне! Она стала пластичной — ни спицы, ни куба, ни золотой пластины, спина сворачивается-разворачивается, как рулон, безжизненно повисает, отвергая главный канон классического танца. А в контемпорари это еще нарочитей.
Главный вопрос-недоумение — «Как же они будут прыгать? Прошибая лбами потолок?» — решился очень логично: у них не было больших прыжков. Вообще. Балет — это вверх, а модерн — это вниз. Поэтому потолок и стены остались в первозданном состоянии. Но они взяли другим — они просто вконец вымотали и без того выжатую, как тряпка, душу, зашвыривая ее то в огонь, то в печаль, то в удушливые сомнения, не давая времени на адаптацию.
Как описать жест, который за секунду обозначит вам трагедию или счастье? Слова субъективны. Например, они делали такое движение: обе руки, сцепленные в замок, — к груди, потом, ладонями вверх, — от себя, выпрямляя локти. Ротбарт останавливает:
— Нет, не так! В современном танце нет движения ради движения, цель не в том, чтобы воспроизвести его, согласно канонам идеального. Каждое движение несет эмоционально-смысловую нагрузку. Это же не просто так — руки к себе — от себя! Вот смотрите! — И он, делая, объяснял: — Это ЧТО-ТО выливается из меня, я не знаю, что это, я смотрю на это, я стараюсь это не разлить. Осмыслите движение, проживите его! — Он включил музыку, и они начали еще раз.
И все изменилось: вздогнули гуттаперчевее плечи, и стала незащищенной спина, глаза уже смотрели не на ладони, а на ЭТО, вытекающее изнутри. Мало того — движение, данное одинаковым на всех, приобрело индивидуальность:
— у одной девушки было видно, как испугало ее это внезапное ЭТО, и как она пытается его остановить, а оно горячее, кипяток, обжигает руки, но она его удерживает, она боится разлить;
— у другой ЭТО — холодное и холодная горечь в глазах;
— у третьей — просто интерес-испуг до брезгливости, она размыкает руки, и ЭТО льется на землю;
— у четвертой — горькая радость, облегчение, что ОНО наконец выходит из нее, не мучая больше…
Я видела много разных уроков, но никогда так очевидны не были трактовки, внутренний диалог со своим давним и сиюминутным, такое внезапное самообнажение. Может, томящаяся музыка вытаскивает изнутри то, чего обычно никто не видит, даже ты сам? Может, талант педагога, ведущего класс, может, сам жанр или, скорее всего, всё вместе, я не знаю. В балете танцовщица бьется с внешними злыми силами, в модерне человек пытается примириться с собой. Это не легче.
Одна мысль не покидала до конца урока — ведь как-то надо защищаться от этого эмоционального напряжения? Это как передоз, а я первый раз.
Хорошо, что я приехала не одна, можно было выплеснуться-поговорить по дороге. Отвезла приятельницу на работу и поехала домой остывать. Успокоиться было невозможно, руки горели, особенно предплечья, и в душе было что-то среднее между абсолютным счастьем и как будто долго плакала навзрыд. Я не знаю, как эти танцоры в норму входят, наверное, у них выработаны профессиональные барьеры, чтобы не свихнуться от такого накала, хотя танец — это не профессия, это стиль жизни.
Вернуться в тихий дом было непросто — дети в гостях, муж в отъезде. Больше всего хотелось, как после любого хорошего спектакля, — в яркий свет, в шумную компанию, в праздник. Поехала, купила бутылку японского вина и пошла домой. Конечно, лучше бы коньяка, но нужно еще забирать детей и вообще как-то продержаться целый вечер.
Назавтра с утра на работу, думала – поиграю им такое!.. Ан ничего подобного: не тот педагог, не тот класс, внутри – пусто, ни повторить, ни вспомнить не могу. Да и незачем.
Ох, не люблю я, когда аспирантки уроки ведут, никогда не знаешь, чего ждать.
Однажды после урока подходит ко мне такая «учительница» и ласково мурлычет:
— Вы можете завтра сыграть нам несколько, ну хотя бы парочку вариаций из «Щелкунчика»?
— Могу, — отвечаю насупившись, — а зачем? (Напомню, «вариация» — это как в опере «ария», только в балете; когда танцует один.)
— Мы их потанцуем.
— Как?..
— Ну под эту музыку.
— Хорошо.
— Сейчас начинается сезон щелкунчиков, и я хочу, чтобы студенты знакомились с этой музыкой.
— Хорошо.
Бессмысленность вопроса в том, что девушка наверняка не сможет показать ни одной вариации из «Щелкунчика», не говоря о «парочке любых», но я подумала, что она, наверное, просто под предложенную музыку даст относительно подходящее упражнение. На том и порешила. И забыла.
Утром начинается урок, и девица объявляет, что сегодня у нас урок необычный — концертмейстер поиграет нам несколько вариаций из «Щелкунчика», а мы их потанцуем. Ой!
Начинаю лихорадочно листать ноты, может, есть что-нибудь с собой? Ура, нашла — приготовила, думаю, наверное, перед тем как дать свое упражнение, она попросит меня сыграть, чтобы послушать-прикинуть или хотя бы спросит название? Логично? У меня на пюпитре стоит «Танец феи Драже».
Однако:
