— Да просто немного поболтать с вами, Маспи, — благодушно проговорил он.
Элуа велел жене достать бутылку пастиса, и скоро инспектор и закоренелый нарушитель закона пили, как старые добрые друзья. Впрочем, они и сами относились друг к другу довольно дружелюбно. Пишранд рассказал Великому Маспи все, что сам знал об убийстве Ланчано и вероятных мотивах преступления. Элуа слушал очень внимательно.
— А почему вы все это решили выложить мне? — спросил он, когда инспектор умолк.
— Да так, подумал, что вы могли бы мне подсобить.
— Осторожно, Пишранд! Нельзя же презирать меня до такой степени! Я вам не осведомитель! Вот рассержусь по–настоящему да и вышвырну вас вон, не погляжу, что инспектор полиции! Этак мы с вами в дым поссоримся… Если мой сынок сбился с пути, это вовсе не значит, что и я пойду следом!
Пишранд давно привык к гневным вспышкам Великого Маспи, и никакие угрозы его ничуть не трогали. Однако он сделал вид, будто смирился с неудачей.
— Ладно… забудем об этом!
— Вот–вот, лучше выпьем еще по маленькой.
Они снова чокнулись. Полицейский поставил пустой бокал на столик.
— А вы и вправду изменились, Элуа, — пробормотал он себе под нос. — Я не хотел верить, но теперь вижу: так оно и есть… И, если хотите знать мое мнение, это особенно грустно, когда вспомнишь, каким вы были прежде…
Маспи чуть не захлебнулся пастисом, а караулившая под дверью Селестина, услышав кашель, хрип и странное хлюпанье супруга, бросилась в комнату и стала энергично хлопать Элуа по спине, — за тридцать лет супружеской жизни она приобрела в этом плане достаточный опыт. Одновременно мадам Маспи с глубоким укором посмотрела на инспектора:
— Ну, зачем вы довели его до такого состояния?
— Но, дорогая моя Селестина, я даже не понимаю, что вдруг стряслось с Элуа!
Маспи, едва отдышавшись, отпихнул жену и вскочил, мстительно указывая пальцем на Пишранда.
— Ах, он не понимает? Ну, это уж слишком! Оскорбил меня в моем собственном доме, а теперь прикидывается простачком! Вы что, надеетесь, меня хватит удар?
— Да уверяю вас, Элуа…
— Врун! Самый настоящий врун!
— Но я же еще ничего не сказал…
— Значит, собрались соврать или нагородить целую кучу вранья, и я это предвидел! И, во–первых, чем же это я так изменился?
— Раньше вы не стали бы покрывать убийц.
— Так по–вашему, сейчас я…
— А то нет? Ваше молчание, ваш отказ сотрудничать — что это, как не пособничество убийце?
— Пособ… Селестина, убери от меня подальше все тяжелые предметы, а то…
Селестина попыталась успокоить мужа.
— Угомонись, Элуа… Тебе вредно так кричать!
— А вот захочу и буду кричать! Но, чтобы доставить тебе удовольствие… и из уважения к матери моих детей — ладно, я готов успокоиться… Правда, это стоит мне большого труда, но все же… А потому я спокойно — заметь, Селестина, совершенно спокойно! — прошу господина Пишранда немедленно убраться отсюда ко всем чертям!
Инспектор встал.
— Что ж, хорошо, я ухожу, Элуа… Теперь я понимаю, что мне не стоило идти на подобное унижение… Лучше бы я послушался вашего сына.
Селестина мигом проглотила наживку.
— А разве вы видите нашего мальчика?
— Еще бы! Ведь мы с ним коллеги, и, если хотите знать, мадам Селестина, парня ждет блестящая карьера… Кстати, он просил передать вам поцелуй и сказать, что он очень вас любит… Слышали бы вы, как Бруно говорит о своей маме!
Мадам Маспи разрыдалась.
— А что… такое… он говорит?
— Ну, например, как жаль, что в самом нежном возрасте вы встретили проходимца вроде вашего супруга… а отсюда и пошли все несчастья… Так я могу передать вам поцелуй Бруно, мадам Селестина?
Мадам Маспи молча бросилась на шею инспектору, и тот звонко чмокнул ее в обе щеки. Слегка удивляясь полному отсутствию реакции со стороны Элуа, полицейский и Селестина поглядели на хозяина дома. Великий Маспи напоминал статую командора. Скрестив на груди руки, он сурово взирал на жену и гостя. И столько оскорбленного достоинства, столько попранного чувства справедливости и незаслуженного горя выражали его поза и взгляд, что Селестина снова заплакала.
— Э… Э… Элуа… — пролепетала она.
— Ни слова больше, Селестина! После двадцати семи лет совместной жизни ты меня растоптала ногами! Ты плюнула на мою честь!
— Потому что я обняла месье Пишранда?
— Да, именно потому, что ты целовалась с этим субъектом!
Селестина улыбнулась сквозь слезы — так солнце вдруг проглядывает после дождя.
— Уж не ревнуешь ли ты часом, Элуа?
Раздраженный таким непониманием Маспи пожал плечами, а бедняжка Селестина начала простодушно оправдываться:
— Так это же чисто по–дружески, понимаешь? Надеюсь, ты не подумал ничего дурного, правда?
На сей раз Элуа не выдержал, и пусть обитатели улицы Лонг–дэ–Капюсэн не могли разобрать, что происходит в доме Маспи, однако прохожие, слыша раскаты гневного рыка главы семейства, невольно замедляли шаг и прислушивались.
— Ревную? Да ты только погляди на себя, дура несчастная! Ни дать ни взять скорпена[100], целый год провалявшаяся на солнце!
— О!
