«Нам удалось установить, что именно Маню настаивал, чтобы его товарищ ввел его в вышеуказанную группу молодых людей, которых можно было бы назвать, правда не без романтического преувеличения, «золотой молодежью» нашего города… В тот вечер шел дождь, и в восемь часов тридцать минут Маню ждал Люска под большими часами, служившими вывеской господину 1рюфье на улице Алье. Люска пришел с запозданием, так как у его матери, что случалось нередко, начался сердечный приступ.
Молодые люди направились в «Боксинг–бар», где должны были встретиться с членами группы, потому что именно в этом баре происходили их сборища…»
Лурса, который, казалось, задремал под звук голоса следователя, медленно поднял голову, так как Дюкуп перешел к самому щекотливому пункту.
«Поскольку жалоб не поступало, поскольку никакого ощутимого вреда вышеупомянутая группа не причиняла, следствие не сочло необходимым останавливаться на некоторых поступках и действиях ее членов. Допустим, что эти молодые люди подверглись тлетворным современным веяниям, что на них оказали пагубное влияние известная литература, фильмы, некоторые примеры, бороться с которыми у них не хватало моральных сил…»
И Дюкуп докончил мысль, гордясь своей утонченностью:
«Мы не помним той эпохи, когда романтизм требовал, чтобы молодые люди были непременно больны чахоткой. Самые пожилые из нас еще помнят те времена, когда идеалом молодежи был кавалерийский офицер, потом, уже почти на нашей памяти, пришла эпоха «прожигателей жизни», «клубменов». А сейчас мы живем в эпоху гангстеризма, и не следует удивляться тому, что…»
Лурса не мог отказать себе в удовольствии буркнуть в бороду:
— Болван!
Слишком это было легко. Было это и верно, и неверно. Впрочем, один только он знал это, один он, неповоротливый, тяжеловесный, чудовищно реальный среди всей этой нежити.
Сегодня утром он не выпил ни капли. Он ждал перерыва, чтобы сбегать в бистро напротив суда и залпом проглотить два–три стакана красного вина; время от времени он впустую растравлял свое презрение и злобу, и отсюда, как ему казалось, шла горечь, та, что мучила его по утрам.
Когда он сам был молод, он вряд ли даже знал о существовании таких юношей, как Эмиль Маню, бедных, нетерпеливых, стесненных в каждом своем движении.
Да и замечал ли он вообще хоть что–нибудь? Он жил как в трагедии, среди накала благородных чувств, и когда полюбил, то полюбил всем своим существом, так что уже не оставалось места ни для сомнений, ни для мелочных расчетов.
Не удивительно ли, что он думает о таких вещах здесь, в этом зале, который существовал уже в те времена и видел целую череду подобных дел?
А он вот ничего не видел! Город и тогда был такой, как сейчас, так, видно, Мулену на роду написано, — с Рожиссарами, с Дюкупами, с Мартой, с элегантным уже и тогда Доссеном, с подозрительными кварталами, с барами вроде «Боксинга», с мелькающими женскими тенями на тротуарах.
А он, Лурса, жил в некоем идеальном мире, где было поровну науки и любви. Или, вернее…
Он любил! Чего там! Любил всей душой, самыми потаенными ее уголками. А раз так, какая надобность выказывать свою любовь, зачем это внешнее, всегда смехотворное, проявление чувств?
Он целовал жену и запирался в своем кабинете, виделся с ней за обедом. Она ждала ребенка, и он был счастлив. У него родилась дочь, и три–четыре раза в день он заглядывал в детскую.
Если пользоваться языком Дюкупа, то была «традиционная» эпоха. Сам город был ясен и прост, как будто его построил ребенок из детского «Конструктора». Суд, префектура, мэрия и церковь. Судьи, адвокаты. Крупная буржуазия, а внизу люди, которых он не знал, которые отправляются поутру в контору или в магазин, затем торговцы, которые с грохотом открывают на заре ставни лавок.
Эта эпоха для него лично кончилась на следующий день после бегства Женевьевы с Бернаром.
И вместо того, чтобы кричать и стенать, он стер все одним махом, как стирают мел с грифельной доски.
Кругом одни дураки. Целый город дураков, ничтожных людей, которые не знают даже, зачем живут на белом свете, и которые тупо шагают вперед, как быки в ярме, позвякивая кто бубенчиком, кто колокольчиком, привешенным к шее.
Город стал лишь декорацией, лепившейся вокруг небольшого логова, которое он населил своей собственной жизнью, своими запахами, своим презрением к роду человеческому; его кабинет — и за стенами кабинета как бы ничья земля, no man's Land, дом, постепенно приходивший в упадок, где росла маленькая девочка, ничуть его не интересовавшая.
Судьи? Болваны! И к тому же в большинстве рогоносцы.
Адвокаты? Тоже болваны, а некоторые просто сволочи.
Все до одного!
Доссены, которые положили жизнь на то, чтобы их дом был самым красивым в городе, и Марта, которая ввела в моду дворецких в белых перчатках, хотя они перевелись в городе еще задолго до войны.
Рожиссар, который ездит по святым местам в надежде, что умолит небеса послать ему ребенка — разумеется, длинного, тощего младенца, как он сам и его супруга.
Дюкуп, который рано или поздно станет важной персоной, так как делает все, что для этого нужно.
