Добрая печурка, красное, темно–красное вино и книги, все книги на свете. Таков был мир Лурса. Он знал все! Он все прочел! Он имел право насмехаться над людьми, сидя один в своем углу.
— Сборище болванов!
Он охотно добавлял:
— Зловредных болванов
И вот, словно пламя пожара охватило дом, и там обнаружился целый выводок мальчишек.
Потом по их следам он стал бегать по городу.
Он открывал людей, запахи, звуки, магазины, свет, чувства — людскую магму с ее кишением, жизнь, отнюдь не похожую на трагедию, и охваченных страстями дураков, неожиданные, непонятные взаимоотношения между людьми и вещами, сквозняки на перекрестках и запоздалого прохожего, лавочку, которая Бог знает почему еще не закрыта ночью, нервного молодого человека, ожидающего под большими часами, знакомыми всему городу, своего приятеля, чтобы тот повел его навстречу будущему.
Время от времени он с ворчанием шевелился, и все глаза обращались к нему, и в первую очередь глаза Дюкупа, который боялся потерять нить, хоть выдолбил свою речь наизусть.
Никто не понимал, что он, Лурса, делает здесь: по общему мнению, он должен был бы, воспользовавшись благовидным предлогом, уехать путешествовать или сказаться тяжелобольным. Сестра ему прямо об этом заявила. Она–то ведь больна И ее сын болен, и так серьезно, что ему необходим швейцарский климат.
Сам Доссен тоже приходил к Лурса, и Рожиссар разговаривал с Лурса не только на правах родственника, но и как лицо официальное.
По сути дела, он, сидевший сейчас на скамье защиты, он сам почти подсудимый Что он будет делать, когда речь зайдет о его собственной дочери?
А речь о ней рано или поздно зайдет. Дюкуп уже подбирался к этой теме маленькими зигзагообразными ходами.
«Все свидетельствуют о том, что молодые люди были скорее неосторожны, чем злонамеренны, что после несчастного случая, происшедшего по вине Эмиля Маню, они ни на минуту не собирались бросить раненого на дороге, хотя положение для них создалось угрожающее. К несчастью, и тут мы не можем сказать ничего в пользу подсудимого, которого, по его собственному признанию, в этот момент тошнило где–то на обочине дороги и который ни в чем не отдавал себе отчета
Мадмуазель Лурса делом доказала свое самообладание и мягкосердечие. Она дала согласие принять раненого у себя в доме…»
А его, Лурса, подмывало выкрикнуть наподобие одного маньяка, которого он видел на каком–то митинге, куда случайно попал: «Неправда!»
И если он не сказал этого вслух, то его презрительная поза была достаточно красноречива.
Неправда это! Все неправда. Не мягкосердечие и даже не самообладание. Теперь он знал цену этому самообладанию, которое все приписывали его дочери. Он знал теперь, чго приходит оно к ней на помощь именно в минуты наибольшей растерянности.
Правда прежде всего в том, что все они были пьяны. Он расспрашивал каждого по очереди. И каждый лишь с трудом мог припомнить, что делали другие. Шел дождь, видимость была плохая. Они даже не знали в точности, что произошло. «Дворники» продолжали двигаться по стеклу. Эмилю показалось, будто он увидел кровь, он вцепился в ствол дерева, и его начало рвать.
Навстречу им проехал автомобиль, и так как их машина стояла посреди дороги, шофер крикнул им:
— Идиоты!
Большой Луи зашевелился. Тогда они еще не знали, кого сшибли; но как раз при красном свете задних фар они увидели какого–то человека, он задвигался, присел на корточки, пытаясь встать, половина лица его была залита кровью, глаза блуждали, а одна нога странно откинута.
— Не уезжайте! — раздался голос. — Не смейте уезжать! Помогите мне…
Правдой было то, что если они подошли к нему, то лишь для того, чтобы заставить его замолчать.
— Загубили меня, гады! — простонал тот. — Теперь везите меня куда–нибудь. Только не в больницу. И только не в полицию, слышите! Кто вы такие? Дерьмо! Сосунки!
Вот что было в действительности! Он сам ими командовал. Дайа, колбасник, потащил его к машине с помощью Детриво, который держал раненого за ноги и то и дело ронял очки. О Маню все забыли. Он свалился под дерево, и его тоже пришлось нести, вталкивать в машину, мокрого, грязного.
Сейчас, во время допроса Николь, они узнают все. Она не говорила о своем мягкосердечии. Она просто ответила на вопрос:
— Это он. Это он велел нам пойти за доктором, но не велел ничего сообщать в полицию. Эдмон уже заметил у него татуировку.
— А кто пошел за доктором?
— Мы решили, пусть идет Эдмон, потому что он знаком с врачом…
Они выслушают также и доктора Матре. Его свидетельские показания здесь, в папке No 17.
«Сначала я решил, что при раненом находятся только мадмуазель Николь и ее двоюродный брат Доссен. Потом я заметил, что дверь соседней комнаты полуоткрыта. И только под конец я обнаружил, что там находится целая группа молодых людей, которые умирали от волнения и страха. Один из них лежал прямо на полу, и я посоветовал дать ему выспаться, потому что он был сильно пьян».
Бедняга Матре, который пользовал лучшие семьи города и у которого был торжественно–благородный вид героев Жюля Верна!
