Зину не раз пытались выгнать из школы. Идем мы однажды с папой по коридору к директору и слышим, как кто-то из учителей говорит: «Это папа и сестра Зины Эскиной. Посмотрите, какие приличные люди!» Из уважения к нашей приличности Зину оставляли в школе.
Зина — невероятно талантлива, причем во всем. Она даже может починить электричество. Я всегда думала, что, если бы при моей энергии и моих возможностях такие таланты, я достигла бы страшных высот…
В юности я носила медальон — в такие медальоны обычно помещали портрет любимого. Несмотря на то что любимый у меня уже был, в медальоне лежала прядь волос Зины. И я говорила, что Зина для меня — самый дорогой человек…
Я резко повзрослела в 8-м классе. Стали заметны до того не проявлявшиеся лидерские задатки. Совершенно неожиданно меня избрали секретарем комитета комсомола школы. По тем временам — высокий пост. И как только я стала «общественной», очень многое в себе пришлось исправлять. Жизнь наказывала за двуличие, лицемерие, нежелание ни с кем ссориться. Началось болезненное обтесывание — думаю, крайне полезный процесс.
Я считала, что стану знаменитым педагогом. Это подтверждала и моя работа в пионерском лагере. Один год я была вожатой, а следующий — уже старшей пионервожатой. Увлечь детей, стать руководителем не по должности, а фактически — это необъяснимое счастье. Нельзя забыть торжественную линейку, на которой построились 11 отрядов школьников — все в пионерской форме, а я стою на трибуне и принимаю рапорты.
Уже тогда стало понятно: работа для меня интересней влюбленностей.
Я поступала в Педагогический институт на исторический факультет. На собеседовании руководитель факультета спросил: «Что у вас за фамилия — Эскина? Эстонская?» Я объяснила, что еврейская. Тогда он поинтересовался, на каком языке мы разговариваем дома. Мне это было смешно слышать — на идише у нас не говорила даже бабушка. Однажды папа повел меня на спектакль «Тевье-молочник» — с его другом Михоэлсом в главной роли. Я пыталась убедить его, что мы ничего не поймем. Тогда он уверенно заявил: «Я тебе буду все переводить». Во время спектакля папа каждую минуту спрашивал меня: «Что он сказал?» А я тогда занималась немецким языком и кое-что понимала из-за близости идиша и немецкого.
Декан намекнул: лучше забрать документы.
Директор моей школы Елена Хорохордина считала, что я создана для педагогики, и даже звонила в институт. Но из этой затеи ничего не вышло.
И тогда я отправилась в ГИТИС. Не знаю, думала ли я о том, что мне легко будет поступить — ведь там знали папу. Экзамены сдала не блестяще: требовалось написать рецензию на спектакль, а пишу я плохо. Меня приняли на театроведческий факультет. Руководителем нашего курса стал лучший театральный критик страны — Павел Александрович Марков.
У нас преподавали замечательные профессора, известные сейчас по учебникам; Алексей Дживелегов, Александр Аникст, Стефан Мокульский, Григорий Бояджиев, Константин Локс. Они считались космополитами, и поэтому на какое-то время их отстранили от работы. Вернулись они в ГИТИС как раз в тот год, когда поступили мы.
Александр Аникст читал спецкурс по Шекспиру, Стефан Мокульский — по Мольеру.
Константин Локс преподавал нам зарубежную литературу. Он уже тогда был известен своими переводами. Лекции Локс читал странно: монотонным голосом, опустив глаза. Когда подошло время экзамена, мы были уверены, что никого из нас он не знает в лицо. И вдруг выясняется: он запомнил всех, причем даже по именам. И так же, не поднимая глаз, он перечислял: «Вы пропустили такую-то лекцию, а вы — такую-то».
Самой колоритной фигурой был Алексей Карпович Дживелегов — армянин с итальянской внешностью. Его лекции начинались примерно так: «Когда мы с моей спутницей бродили по Венеции…» И дальше — об итальянском театре. Иногда он так увлекался рассказом, что студенты вынуждены были его прерывать: «Алексей Карпович, вы сейчас лекцию для какого курса читаете?» — «Для третьего». — «Так мы же еще на первом!»
Ему тогда уже было за семьдесят. И он очень любил опереться на какую-нибудь студентку, чтобы дойти до аудитории. Помню, пятикурсники мне говорят: «Ты зачем его тащила?» — «Так ведь он ничего не видит». — «Да все он видит! Ему просто хочется обнять девчонку!»
