– Он спит. Все хорошо.
– Вы меня обманули! Вы говорили, что это завтра!
– Простите. Нам пришлось. Но теперь все позади.
– Дайте ему трубку!
– Обещаю: как только он проснётся, он сразу вас наберёт.
Катенька замолчала. Она не могла объяснить этому очень тупому человеку, что ей нужно, очень нужно, жизненно необходимо услышать голос мужа.
– Я его не чувствую, – сказала она наконец. – Он не умер, правда?
– Жив-здоров. А не чувствуете вы его потому, что Емельян Павлович больше не мастер силы. И не мастер сглаза. Всё закончилось. Он просто ваш муж. Вы же этого хотели?
– Да. Только пусть он мне позвонит. Обязательно!
– Через час. Максимум полтора.
Разговор зашёл в тупик. Можно было бросать трубку, но Катенька задала ещё один вопрос:
– А тот… второй…
– Гринев? В соседней палате. Он тоже освободился.
Катя дала отбой, закусила губу и завыла. Сзади в неё ткнулся её бедный нераздетый ребёнок. Юлька обхватила маму за бедро и стала помогать – тоненько, безутешно. Катя обернулась к дочке, подхватила её на руки, и ещё добрых полчаса они сидели и плакали.
А потом позвонил Леденцов. Голос у него был слабый, но уверенный.
– Всё кончилось, Солнышко. Всё кончилось.
Емельян Павлович уронил руку с мобильником на одеяло. Этот разговор отнял у него не только последние силы, но ещё и залез в запас сил завтрашнего дня. Теперь можно было только лежать и шептать.
– Все? – спросил он одними губами.
– Все, – подтвердил Романов. – «Топора» больше нет. И «отбойника». Гринев, кстати, получше выглядит.
– Он… сильнее…
– Вы тоже здорово выложились. Я всё время боялся, что кто-нибудь из вас не выдержит, сломается раньше критической точки. Но вы молодец, сделали все как надо.
Леденцов хотел ещё что-то прошептать, но Николай Николаевич остановил его.
– Завтра. Все завтра. Попробуйте снова заснуть.
Емельян Павлович честно попробовал. Он очень хотел спать, но не мог не прислушиваться к тому, что происходит внутри него: неясное движение, образы и мысли, вырастающие на голом месте. Много, очень много мыслей. Некоторые он не мог даже определить – что-то ясное и безупречно стройное, но совершенно незнакомое, не определимое в известных словах. У Леденцова было такое чувство, как будто его мозг – законсервированный завод, и на нём один за другим включаются станки. Эти станки простояли в смазке долго, очень долго – но теперь неведомая сила запустила их, и потоки новеньких блестящих устройств двинулись по конвейеру.
Устройства были разные, функции большинства приходилось угадывать, но на это уже не было сил. В одном был уверен Емельян Павлович – все они безукоризненно настроены, завтра он проснётся и запустит каждое из них, одно за другим.
Через долгое, как ночь, мгновение стала понятна и причина, по которой эти станки так долго не работали, – им мешал дар мастера силы. Тяжёлый боевой «топор». И дар мастера сглаза. Непрошибаемый, закалённый «отбойник».
Они исчезли, рассыпались в том последнем страшном ударе. Исчезли. Пропали. Дали силы быть свободным.
Из рассыпающейся реальности послышался голос:
– Спите, Емельян Емельянович. Забудьте все эти сглазы и силы, как страшный сон. Всё это позади. Вам нужно хорошенько выспаться, нас ждёт много работы. Спокойной ночи, дорогой мастер смысла. И с днём рождения.
