– О, господин Директор, – ответила она, зардевшись, – внешность часто бывает обманчива. Кто не знает этого? Мне всего двадцать пять лет, но я как следует узнала жизнь и неизлечимо больна злобой и отвращением к людям. Я дочь помещика. Восемь лет назад, во время последней революции, крестьяне сожгли нашу усадьбу, зарезали моего папашу, на моих глазах убили брата, а мамашу и меня зверски изнасиловали. С большим трудом мне удалось оправиться, и только год спустя с помощью одного кавалерийского генерала, за которого я вышла замуж, мне удалось усмирить деревню и вырезать и перевешать всех негодяев. Но что всего печальнее – и кавалерийский генерал оказался негодяем, и мне пришлось зарезать и его. (Пауза.) Три года я провела в тюрьме, и только благодаря последней амнистии освободилась. Поймите, что представляет собою моя душа. Я хочу выйти замуж, но со мною страшно ночевать в одной комнате. Это чаще других говорил покойный кавалерийский генерал. Вся моя надежда, господин Директор, только на вашу Студию.
Директор подумал и сказал:
– Ваша надежда вполне основательна. Учитесь, сестра, любви к людям. Ужасы недавних войн и революций больше не повторятся.
Занятия между тем продолжались.
Шел урок «мягкость и сердечность».
Учитель – худой, подслеповатый и очень серьезный человек – выслушивал сомнения одного из учеников, бывшего солдата, сына мясника, вся молодость которого прошла в беспрерывных боях с турками. Он их искренно не считал людьми и убивал так бездумно, как отец его резал скот.
Солдат был атлетического роста. Говорил сиплым басом, напряженно выпятив толстые губы, с которых свисали грязно-рыжие клочья усов.
– Я сегодня поднимался по лестнице одного дома, – мрачно рассказывал он. – У основания двери одной из квартир сидела кошка. Когда я проходил, она посмотрела на меня, потом на дверь и открыла рот. Как я должен был поступить в этом случае, желая быть мягким человеком? Ведь вы учите быть мягкими не только по отношению к людям всех наций, но также и к животным.
– Верно. А скажите, пожалуйста, – озабоченно спросил учитель, – как вы думаете, для чего кошка сидела перед дверью, смотрела на вас и наверх, на дверь?
– И открывала рот, – добавил солдат.
– Да. И еще открывала рот?
– Можно сказать? – вызвался один из учеников.
– Пожалуйста!
– Несомненно, кошка хотела проникнуть в квартиру, но не могла позвонить и взглядом просила об этом у проходящих.
– А кошка мяукала? – спросил учитель.
– Нет. Она только открывала рот и жалобно высовывала красный язычок.
Все были заинтересованы.
Посыпались возгласы:
– Ну, конечно! Она устала мяукать!
– Она ленилась мяукать, зная по опыту, что никто не поможет ей.
– Еще бы! Надо было позвонить. Непременно!
– Это бессердечие!
– Бедное животное! Оно, должно быть, совершенно изверилось в людях.
– Тише! Эта сволочь симулировала страдание! – визгливо закричал бывший министр стертого с лица земли государства. – Ей даже лень было помяукать. Подумаешь, какие нежности! Когда человек страдает – он должен плакать, стонать или кричать, чтобы ясно было, что он страдает. А кошка должна мяукать. Я бы не помог ей! Она симулировала страдание. Она хотела надуть. Когда просишь о чем-нибудь человека, так плачь, сволочь, а если не умеешь плакать, то мяукай, по крайней мере, гадина!
– Правильно!
– Правильно! Браво!
– Господа! Я объявляю, что кошка вообще несимпатичное животное. Восемь лет назад, во время войны, революции и голода одна кошка до того изголодалась, что хватала лапами со стола деньги. Я сам видел это. Преступные наклонности этого животного очевидны.
– Какая гадость! Какая гадость! Это даже глупо! Это анекдот какой-то!
– Это не анекдот! Я сам видел! Как вы смеете?
– Довольно! – надрывался учитель. – Довольно! Слово принадлежит мне.
– Просим!
Педагог ясно и объективно объединил и своей речи ответы на все высказанные мнении и указал, что мягкосердечный человек все-таки помог бы кошке независимо от тех или иных наклонностей этого животного и независимо от того, мяукала она или не мяукала. Если даже допустить неслыханное утверждение, что кошка страдает корыстолюбием, то и в этом случае она не лишается права на сочувствие стороны человека.
А если она симулировала страдание, то давно известно из науки, что человек, симулирующий, например, сумасшествие, уже есть наполовину сумасшедший, а симуляция беспомощности или страдании есть тоже до известной степени беспомощность и страдание.
Вопрос был выяснен.
Но многие остались недовольны.
– Господин учитель, позвольте выйти! – поднял два пальца какой-то угрюмый человек.
– По какой потребности?
Выходили из залы занятий по разным потребностям, в том числе и по потребности злобы.
Для удовлетворения этой потребности была оборудована особая комната – Комната Злобы.
