«Куда вы меня привели? Это – гостиница. Я никогда не ходила по гостиницам».
«Нам надо поговорить. На улице нельзя. Ведь вы не слышите».
«Да, я глухая. Зачем вы подошли ко мне?»
«Вы мне нравитесь. Я уже неделю слежу за вами».
«Я заметила. Но это неправда, что я вам нравлюсь».
«Правда».
«Я сейчас уйду. Я не хочу здесь быть. Здесь кровать. Зачем вы меня привели сюда? Это нехорошо».
«Как же иначе? На улице с вами нельзя поговорить, а я хочу с вами познакомиться».
«Нам не надо знакомиться. Вы – говорящий, а я глухая девушка».
«Это ничего не значит. Один мой знакомый влюбился в глухую и женился на ней. У них уже дети. И дети говорят. Как вас зовут?»
«Женя».
«Где вы учились? Вы так хорошо пишете».
«В приюте для глухонемых, я окончила».
«А что сейчас делаете? Где живете?»
«Одна живу. Мать умерла в прошлом году. Вышиваю. Ну, я уйду, всего хорошего».
«Нет, вы не уйдете. Я вас не отпущу».
Тут ровный тон переписки кончается. Очевидно, знакомство продолжалось иным путем, но нервный взволнованный почерк записки говорит о том, что ухаживатель за глухонемой держал себя грубо.
«Я ухожу, – писала дрожащей рукой девушка, – вы не имеете права трогать меня. Что такое? Как вы смеете?»
В тоне же и почерке его ответной записки чувствуется спокойное самодовольство обыкновенного тротуарного пошляка:
«Извиняюсь! Но, уверяю вас, это полезно. Ну, я вас не буду трогать. Не уходите! Сами будете жалеть».
В промежутке между этими записками и последующими, очевидно, происходила та молчаливая борьба улыбками, взглядами и молчанием, которая почти всегда оказывается более решающей, нежели борьба словесная или даже физическая.
Слабое сопротивление девушки отразилось только в одной записке.
«Почему вы не хотите сесть там, где я указываю? Что вам от меня нужно? Отпустите меня!»
Я долго всматривался в лежавшие предо мной скомканные записочки, в их кривые наскоро набросанные слова и строки и постепенно представил себе во всей полноте картину соблазнения глухонемой девушки говорящим искателем приключений.
В сущности, необычайного в этом ничего не было. Но в трепетной дрожи рук, которая отразилась в записках, в нервной торопливости, с какой теснились одна к другой буквы и строки, чувствовалось что-то бесконечно жалкое.
Чем больше я всматривался в почерк девушки, тем глубже чувствовал ужас ее немого одиночества, бессильного, неуверенного и томящегося.
Это было ясно: она не могла противостоять соблазну.
«Я больше не хочу здесь сидеть, – писала она. – Чего вы целуетесь? Это нахальство! Это низк…»
Прервано.
Записка скомкана. Очевидно, опытный глаз соблазнителя лучше читал по лицу девушки, чем по ее записке. Он не дал ей дописать.
Что-то слабое, женское, покорное было в этой недописанной и скомканной записке.
Но, по-видимому, дело шло не все время легко и гладко.
Пришлось писать и ему:
«Женечка, бросьте ссориться! Отчего вы плачете?»
«Обидно. Коли бы я была говорящая, – вы не смели бы».
«Дурочка, я вас не обижаю. Вы мне нравитесь. При чем тут, что вы глухая?»
«Я не дурочка!»
Тут чувствуется пауза. Следующие записки написаны на новой бумаге, каких-то обрывках, чуть ли не на газетных полях.
Она пишет. Тон резко изменившийся. Примиренный.
«Вы лезете целоваться, а кто такой – не говорите».
«Я служу в конторе „Шпэк и К-о“ и получаю 100 руб. одного жалованья».
Опять пауза.
Затем опять нервный твердый разгонистый почерк:
