Поразительно! Зверь нисколько не изменился! На лбу его алела шишка это от лампы, но больше никаких изменений не было! Вот эти сжатые губы, будь они прокляты, этот, в общем, спокойный заурядный облик – кто бы мог подумать, что этакий тип будет резать горло человека, как ни в чем не бывало, вскрывать череп, как арбуз!.. Что происходит, в самом деле?!
Убийца не узнал Капелова. Он прошел мимо – хорошо одетый, спокойный. Что это был за человек?
Почему он убил его? Как он попал на его квартиру вместе с бандой погромщиков?
Капелов, конечно, следил за ним и узнал, где он живет. Точно узнал. И записал адрес.
О! Он придет к нему, к своему убийце. Он придет?
Он поговорит с ним! Это будет знаменательный разговор – разговор убитого человека со своим убийцей! Такого случая нельзя упустить! Нельзя!
Но, конечно, этого нельзя сделать сейчас. Это надо сделать осторожно, это надо сделать как следует!
После этой встречи Капелова охватило желание писать – высказать всю боль, переполнявшую его, всю неслыханную обиду, от которой у него опускались руки и ослабели ноги.
Когда ушел Латун со своими сподвижниками, Капелов сел за лабораторный стол, отодвинул две банки с эликсирами и написал стихотворение. Он никогда не писал стихов, но боль не укладывалась иначе, как в широкие ритмические строки, в которых так легко высказывалось то, о чем можно было только смутно думать, но для чего в обыкновенной речи не хватало слов.
Несколько раз он прерывал письмо, так как рыдания душили его, и он рыдал громко и долго, не будучи в силах успокоиться.
Вот что он написал:
Капелов зарыдал от немыслимой жалости к себе, от страха перед непоправимой несправедливостью и ужасом человеческого равнодушия. Слезы катились из глаз неудержимо. И, не смахивая слез, он продолжал писать:
