Было странно тихо, – как будто люди, вчера так много кричавшие на улице, сегодня спрятались в домах и молча думают о необычном дне.
Вдруг ей вспомнилась картина, которую она видела однажды во дни юности своей: в старом парке господ Заусайловых был большой пруд, густо заросший кувшинками. В серый день осени она шла мимо пруда и посреди него увидала лодку. Пруд был темен, покоен, и лодка была точно приклеена к черной воде, грустно украшенной желтыми листьями. Глубокой печалью, неведомым горем веяло от этой лодки без гребца и весел, одинокой, неподвижной на матовой воде среди умерших листьев. Мать долго стояла тогда на берегу пруда, думая – кто это оттолкнул лодку от берега, зачем? Вечером того дня узнали, что в пруде утопилась жена приказчика Заусайловых, маленькая женщина с черными, всегда растрепанными волосами и быстрой походкой.
Мать провела рукой по лицу, и мысль ее трепетно поплыла над впечатлениями вчерашнего дня. Охваченная ими, она сидела долго, остановив глаза на остывшей чашке чая, а в душе ее разгоралось желание увидеть кого-то умного, простого, спросить его о многом.
И, как будто отвечая ее желанию, после обеда явился Николай Иванович. Но, когда она увидала его, ею вдруг овладела тревога, и, не отвечая на его приветствие, она тихо заговорила:
– Ах, батюшка мой, вот уж напрасно вы пришли! Неосторожно это! Ведь схватят вас, если увидят…
Крепко пожимая ее руку, он поправлял очки и, наклонив свое лицо близко к ней, объяснил ей спешным говорком:
– Я, видите ли, условился с Павлом и Андреем, что, если их арестуют, – на другой же день я должен переселить вас в город! – говорил он ласково и озабоченно. – Был у вас обыск?
– Был. Обшарили, ощупали. Ни стыда, ни совести у этих людей! – воскликнула она.
– Зачем им стыд? – пожав плечами, сказал Николай и начал рассказывать, почему ей нужно жить в городе.
Она слушала дружески заботливый голос, смотрела на него с бледной улыбкой и, не понимая его доказательств, удивлялась чувству ласкового доверия к этому человеку.
– Если Паша этого хотел, – сказала она, – и не стесню я вас…
Он прервал ее:
– Об этом не беспокойтесь. Я живу один, лишь изредка приезжает сестра.
– Даром хлеба есть не стану, – вслух соображала она.
– Захотите – дело найдется! – сказал Николай. Для нее с понятием о деле уже неразрывно слилось представление о работе сына и Андрея с товарищами. Она подвинулась к Николаю и, заглянув ему в глаза, спросила:
– Найдется?
– Хозяйство мое маленькое, холостяцкое…
– Я не об этом, не об домашнем! – тихо сказала она. И грустно вздохнула, чувствуя себя уколотой тем, что он не понял ее. Он, улыбаясь близорукими глазами, задумчиво сказал:
– Вот, если бы при свидании с Павлом вы попытались узнать от него адрес тех крестьян, которые просили о газете…
– Я знаю их! – воскликнула она радостно. – Найду и все сделаю, как скажете. Кто подумает, что я запрещенное несу? На фабрику носила – слава тебе господи!
Ей вдруг захотелось пойти куда-то по дорогам, мимо лесов в деревень, с котомкой за плечами, с палкой в руке.
– Вы, голубчик, пристройте-ка меня к этому делу, прошу я вас! – говорила она. – Я вам везде пойду. По всем губерниям, все дороги найду! Буду ходить зиму и лето – вплоть до могилы – странницей, – разве плохая это мне доля?
Ей стало грустно, когда она увидела себя бездомной странницей, просящей милостыню Христа ради под окнами деревенских изб.
Николай осторожно взял ее руку и погладил своей теплой рукой. Потом, взглянув на часы, сказал:
– Об этом мы поговорим после!
– Голубчик! – воскликнула она. – Дети, самые дорогие нам куски сердца, волю и жизнь свою отдают, погибают без жалости к себе, – а что же я, мать?
Лицо у Николая побледнело, он тихо проговорил, глядя на нее с ласковым вниманием:
– Я, знаете, в первый раз слышу такие слова…
– Что я могу сказать? – печально качая головой, молвила она и бессильным жестом развела руки. – Если бы я имела слова, чтобы сказать про свое материнское сердце…
Встала, приподнятая силой, которая росла в ее груди и охмеляла голову горячим натиском негодующих слов.
– Заплакали бы – многие… Даже злые, бессовестные…
Николай тоже встал, снова взглянув на часы.
– Так решено – вы переедете в город ко мне?
Она молча кивнула головой.
– Когда? Вы скорее! – попросил он и мягко добавил: – Мне будет тревожно за вас, право!
Она удивленно взглянула на него, – что ему до нее?
Наклонив голову, смущенно улыбаясь, он стоял перед нею сутулый, близорукий, одетый в простой черный пиджак, и все на нем было чужим ему…
– У вас есть деньги? – спросил он, опустив глаза.
– Нет!
Он быстро вынул из кармана кошелек, открыл его и протянул ей.
– Вот, пожалуйста, берите…
Мать невольно улыбнулась и, покачивая головой, заметила:
– Все – по-новому! И деньги без цены! Люди за них душу свою теряют, а для вас они – так себе! Как будто из милости к людям вы их при себе держите…
Николай тихо засмеялся:
– Ужасно неудобная и неприятная вещь – деньги! Всегда неловко и брать их и давать…
Он взял ее руку, крепко пожал и еще раз попросил ее:
– Так вы скорее!
И, как всегда тихий, ушел.
